-- Бѣдняга!-- говорилъ онъ -- ужасно должно быть всю жизнь свою говорить: нѣтъ!-- Вотъ до чего не зналъ онъ этихъ вѣчныхъ обѣщателей: какъ будто бы человѣкъ, преслѣдуемый за долги, сказалъ когда нибудь: "нѣтъ!" Подобно Бруммелю, отвѣчавшему на вопросъ: любитъ ли онъ овощи? что онъ съѣлъ разъ горошинку, сэръ Сэдлей Бьюдезертъ признавался, что онъ однажды игралъ въ большую игру въ пикетъ,-- я имѣлъ несчастіе выиграть,-- заключалъ онъ, разсказывая свой проступокъ; -- и никогда не забуду я выраженія лица моего противника, когда онъ платилъ мнѣ. Не говоря уже о томъ, что можно всегда проиграть, игра для меня была бы сущимъ наказаніемъ.
Замѣтьте теперь огромную разницу въ щедротахъ сэра Сэдлея и М. Тривеніонъ. Мистеръ Тривеніонъ ненавидѣлъ частную милостыню. Онъ рѣдко опускалъ руку въ кошелекъ, но давалъ записки къ своимъ банкирамъ. Былъ ли приходъ безъ церкви, селеніе безъ школы, рѣка безъ поста, мистеръ Тривеніонъ принимался за вычисленія, находилъ искомое рѣшеніе съ помощію алгебраическихъ иксовъ и игрековъ и выдавалъ потребную сумму, какъ будто бы платилъ своему мяснику. Правда, что несчастный, котораго онъ находилъ заслуживающимъ помощи, прибѣгалъ къ нему не по пустому. Но удивительно, какъ давалъ онъ мало этимъ путемъ. Трудно было, въ самомъ дѣлѣ, убѣдить мистера Тривеніонъ, чтобы человѣкъ, достойный участія, могъ дойти до того, чтобы нуждаться въ подаяніи.
Что Тривеніонъ, при всемъ этомъ, дѣлалъ гораздо болѣе истиннаго добра, нежели сэръ Сэдлей,-- въ этомъ я убѣжденъ: но у него это была операція ума, отнюдь не слѣдствіе внушенія сердца. Грустно мнѣ сказать здѣсь, что несчастіе какъ бы сбиралось вокругъ сэра Сэдлея, и бѣжало присутствія Тривеніона. Гдѣ являлся послѣдній съ своимъ прямымъ, дѣятельнымъ и проницательнымъ умомъ, тамъ рождалась энергія, начинался успѣхъ. Куда приходилъ первый, съ своимъ теплымъ, нѣжнымъ сердцемъ,-- подъ его лучами распространялось какое-то оцѣпенѣніе: при видѣ Тривеніона народъ вскакивалъ, какъ бы отъ вліянія свѣжей, живительной зимы,-- при видѣ Сэдлея, лежалъ и нѣжился какъ бы на палящемъ солнцѣ лѣниваго Итальянскаго лѣта. Что зима благодѣтельная живительница, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія, но мы всѣ однако предпочитаемъ ей лѣто.
Лучшее доказательство любезности сэра Сэдлея то, что я его любилъ, хотя и ревновалъ его. Изъ всѣхъ спутниковъ, окружавшихъ мою прелестную Цинѳію, Фанни Тривеніонъ, я болѣе всего боялся этого свѣтила любезности. Напрасно говорилъ я себѣ, со всею самоувѣренностію молодости, что сэръ Сэдлей Бьюдезертъ однихъ лѣтъ съ отцомъ Фанни: когда ихъ видѣли вмѣстѣ, онъ могъ прослыть сыномъ Тривеніона. Никто изъ молодаго поколѣнія не былъ такъ хорошъ, какъ Сэдлей Бьюдезертъ. На первый взглядъ, конечно, не мудрено было перещеголять его обиліемъ кудрей и цвѣтомъ лица; но стоило ему заговорить, улыбнуться, чтобы затмить цѣлую когорту юныхъ дэнди. Цѣлое его выраженія было обворожительно: въ его добротѣ, въ его нѣжности было что-то особенное. И какъ хорошо зналъ онъ женщинъ! Онъ такъ незамѣтно льстилъ ихъ слабостямъ; онъ снискивалъ ихъ сочувствіе съ такимъ граціознымъ достоинствомъ. Помимо всѣхъ своихъ совершенствъ, особенной репутаціи, продолжительности холостой жизни и кроткой грусти, которою были проникнуты всѣ его выраженіе, онъ всегда старался заинтересовать женщинъ. Не было ни одной любезной женщины, которою бы не казался онъ плѣненъ! Видали ль вы, когда великолѣпная форель, въ прозрачной струѣ, задумчиво плаваетъ взадъ и впередъ вокругъ вашей удочки, какъ будто въ нерѣшимости, съ которой стороны подступить къ ней, какъ схватить ее? И что за форель! Сущая бы жалость не поймать ея, при такомъ ея прекрасномъ расположеніи! Эта форель, граціозная дѣвушка или милая вдова, продержала бы васъ отъ утра до вечера, и вы все бы волновали струю и тянули удочку. Сравнительно, я не желаю моему злѣйшему двадцатипятилѣтнему врагу такого соперника, каковъ былъ Сэдлей Бьюдезертъ, не смотря на его сорокъ семь лѣтъ.
Фанни, дѣйствительно, приводила меня въ отчаяніе. Иногда мнѣ казалось, что она любитъ меня, но едва я успѣвалъ придти въ восторгъ отъ такого предположенія, оно рушилось отъ равнодушнаго взгляда или холодной стрѣлы насмѣшливой улыбки. Балованное дитя свѣта, она казалась до того невинна въ своемъ безмѣрномъ счастіи, что нельзя было не забыть всѣхъ ея недостатковъ въ этой атмосферѣ радости, которую разливала она вокругъ себя. И, не взирая на ея очаровательную надменность, безпрестанно проглядывало нѣжное сердце женщины! Когда она замѣчала, что огорчила васъ, то дѣлалась мила, кротка, ласкова до тѣхъ поръ, покуда залечивала рану. Но тогда, какъ бы замѣтивъ, что черезъ чуръ вамъ понравилась, маленькая фея успокоивалась только, если удавалось ей помучить васъ опять. Понятно, что, какъ наслѣдница богатаго отца или, вѣрнѣе, богатой матери (состояніе шло со стороны леди Эллиноръ) она была окружена поклонниками, не вовсе безкорыстными. И хорошо дѣлала она, что мучила ихъ, а меня-то? Бѣдный ребенокъ, почему-же я долженъ былъ казаться безкорыстнѣе другихъ; какъ могла она замѣтить все, что лежало сокрыто въ молодомъ, темномъ сердцу? Развѣ между всѣми ея искателями я не былъ послѣдній, и не долженъ ли я былъ, по этому, казаться самымъ корыстолюбивымъ -- я, который никогда не думалъ о ея состояніи, а когда эта мысль внезапно настигала меня, блѣднѣлъ и приходилъ въ ужасъ? И отъ первой ея улыбки, ужасъ исчезалъ, какъ видѣнія на зарѣ. Какъ трудно убѣдить въ житейскомъ неравенствѣ молодость, которая видитъ всегда предъ собою будущее и населяетъ его золотыми, волшебными замками! Я, въ моей прихотливой и безподобной мечтательности, смотрѣлъ въ эту необозримую даль, и видѣлъ себя ораторомъ, государственнымъ человѣкомъ, министромъ, посланникомъ, Богъ знаетъ чѣмъ еще, повергающимъ лавры, которые принималъ за банковые билеты, къ ногамъ Фанни.
То, что Фанни можетъ быть и замѣтила о состояніи моего сердца, казалось бездною, не заслуживающею изслѣдованія, и Тривеніону, и леди Эллиноръ. Первый, дѣйствительно, былъ слишкомъ занятъ своими дѣлами, чтобъ заниматься такими пустяками. А леди Эллиноръ смотрѣла на меня, какъ на ребенка, правда, какъ на своего ребенка: она такъ была нѣжна со мною. Но она и вообще мало замѣчала вещи, непосредственно ее окружавшія. Въ блестящей бесѣдѣ съ поэтами, учеными, государственными людьми, въ непрерывномъ сочувствіи къ трудамъ супруга, и самолюбивыхъ помыслахъ о его возвышеніи, леди Эллиноръ жила жизнью искусственною. Ея большіе, блестящіе глаза, выражавшіе какое-то лихорадочное безпокойство, смотрѣли далеко, какъ бы отыскивая новые міры и то, что было подъ ея ногами, ускользало отъ луча ея зрѣнія. Она любила свою дочь, гордилась ею, но, самолюбиво въ ней увѣренная, она не наблюдала за ней. Леди Эллиноръ стояла одна на горѣ, и посреди облака.
ГЛАВА II.
Однажды Тривеніоны всей семьей отправились за городъ, навѣстить отставного министра, дальняго родственника леди Эллиноръ, и принадлежавшаго къ небольшому числу тѣхъ лицъ, къ которымъ самъ Тривеніонъ обращался, иногда за совѣтомъ. Весь этотъ день былъ у меня свободный. Мнѣ вздумалось сходить къ сэру Сэдлею Бьюдезертъ. Давно хотѣлъ я дознаться отъ него объ одной вещи, и никогда не осмѣливался. На этотъ разъ, я рѣшился собраться съ духомъ.
-- А, молодой человѣкъ!-- сказалъ онъ, переставая разсматривать незатѣйливую картину молодаго артиста, только что снисходительно имъ пріобрѣтенную,-- я думалъ объ васъ сегодня утромъ. Подождите минуту. Соммерсъ (это относилось къ слугѣ), возьмите эту картину, уложите ее и отправьте въ деревню. Этотъ родъ живописи -- прибавилъ онъ, обращаясь опять ко мнѣ -- требуетъ обширнаго помѣщенія. У меня есть старая галлерея, съ маленькими окнами, почти не впускающими свѣтъ. Удивительно, какъ это будетъ удобно!
Отправивъ картину, сэръ Сэдлей глубоко вздохнулъ, какъ-бы отдѣлавшись отъ тяжкаго труда, и продолжалъ веселѣе: