-- Не давайте Фанни Тривеніонъ мучить васъ болѣе, нежели мучитъ васъ ея отецъ!
-- Я васъ не понимаю, сэръ Седлей.
-- А я васъ понимаю, и это главное. Дѣвочка, подобная миссъ Тривеніонъ, жестока до тѣхъ поръ, пока не откроетъ она, что у ней есть сердце. Неблагоразумно рисковать своимъ сердцемъ для женщины, покуда она не перестала быть кокеткой. Юный другъ мой, если бы вы смотрѣли ни жизнь не съ такой серьезной стороны, я избавилъ бы васъ отъ труда слушать эти наставленія. Одинъ сѣетъ цвѣты, другой сажаетъ деревья: вы сажаете дерево, подъ которымъ -- вы скоро увидите -- не будетъ ни одного цвѣтка. Хорошо еще, если дерево можетъ привести плоды и дать тѣнь; но берегитесь, чтобы рано или поздно вамъ не пришлось вырвать его: тогда что будетъ? за что вырвете вы всю вашу жизнь съ его корнями!
Сэръ Сэдлей произнесъ послѣднія слова съ такимъ непритворнымъ воодушевленіемъ, что я раскаявался въ смущеніи, произведенномъ во мнѣ началомъ его рѣчи. Онъ замолчалъ, ударилъ по табакеркѣ, тихо понюхалъ табаку, и продолжалъ съ живостію, болѣе ему свойственною:
-- Показывайтесь въ свѣтъ, сколько можете, повторяю вамъ, веселитесь. И опять таки спрашиваю, къ чему ведетъ теперешній вашъ трудъ? Всякой другой человѣкъ хоть и далеко понезначительнѣе Тривеніона, счелъ бы себя обязаннымъ, въ благодарность за послуги, помочь вамъ на поприщъ практической жизни, найти вамъ мѣсто въ службъ, а ему что? Онъ не рискнетъ ничемъ своей независимости для того, чтобы обратиться съ просьбой къ министру. Онъ до того считаетъ занятія наслажденіемъ жизни, что занимаетъ васъ единственно изъ любви къ вамъ. Онъ не ломаетъ себѣ головы надъ вашимъ будущимъ. Онъ думаетъ, что объ этомъ позаботится вашъ отецъ, и не беретъ въ разсчетъ того, что, покуда, ваши труды не ведутъ ни къ чему! Подумайте обо всемъ этомъ. Я сказалъ, кажется, довольно.
Я былъ ошеломленъ и нѣмъ: какъ эти практическіе, свѣтскіе люди нападаютъ на насъ върасплохъ! Я пришелъ извѣдать сэръ Сэдлея, и я же былъ разобранъ насквозь, измѣренъ, осмѣянъ, вывороченъ на изнанку, не проникнувъ на инчь далѣе поверхности этого улыбающагося, недальновиднаго, спокойнаго хладнокровія. При этомъ сэръ Сэдлей, съ своей неизмѣнной деликатностію, вопреки всей его неумолимой откровенности, не сказалъ ни слова, которое могло бы оскорбить чувствительнѣйшія струны моего самолюбія, ни слова о неравенствѣ между мною и Фанни Тривеніонъ и неосновательности моихъ притязаній, вслѣдствіе этого неравенства. Если бы мы были Селадонъ и Хлоя какого-нибудь села, онъ не могъ счесть насъ равнѣе, какъ ни далеко раздѣлялъ насъ свѣтъ. И въ заключеніе, онъ скорѣе давалъ понять, что бѣдная Фанни, богатая наслѣдница, была недостойна меня, а не я недостоенъ Фанни.
Я чувствовалъ, что было бы неумѣстно запираться и представлять возраженія или двусмысленныя отговорки, и потому протянулъ руку сэру Сэдлей, взялъ шляпу и отправился. Безсознательно направилъ я путь мой къ дому отца. Я не былъ дома уже нѣсколько дней. Не только изъ-за моихъ сильныхъ занятій, но -- стыдно сказать -- и изъ-за того, что удовольствія отняли у меня и все свободное время, а миссъ Тривеніонъ, въ особенности, наполнила его, я далъ возможность отцу все болѣе и болѣе запутаться въ сѣтяхъ дяди Джака: слабѣе и слабѣе отбивался онъ отъ нею. Когда я очутился въ Рессель-Стритѣ, я, нашелъ ихъ вмѣстѣ, и паука и муху. Дядя Джакъ вскочилъ мнѣ на встрѣчу и воскликнулъ:
-- Поздравьте вашего отца. Поздравьте его! или нѣтъ, поздравьте весь свѣтъ.
-- Что такое, дядюшка?-- спросилъ я, дѣлая надъ собою усиліе, чтобы раздѣлить его радость: -- развѣ литтературный Times уже пущенъ въ ходъ?
-- Все давнымъ давно сдѣлано. Вотъ и обращикъ шрифта, который мы выбрали для главныхъ статей.