-- Роландъ.... Роландъ боленъ! Скорѣй, скорѣй, скорѣй!-- закричалъ отецъ; и, держа ребенка въ рукахъ, онъ сбѣжалъ по лѣстницѣ. Я послѣдовалъ за нимъ съ его шляпой, которую впопыхахъ онъ забылъ. Ксчастію, мимо подъѣзда проѣзжалъ кабріолетъ, но горничная не дала намъ сѣсть въ него, покуда не удостовѣрилась, что это былъ не тотъ кабріолетъ, котораго она отпустила. По совершеніи этого предварительнаго осмотра, мы сѣли и понеслись къ Ягненку.
Горничная, сидѣвшая на переднемъ мѣстѣ, проводила время въ безполезныхъ предложеніяхъ подержать дѣвочку, которая все прижималась къ моему отцу и въ длинномъ, разбитомъ на эпизоды, разсказѣ о причинахъ побудившихъ ее отпустить давишняго фіакра, разсудившаго, для увеличенія своей выручки, сдѣлать крюкъ; сверхъ того она безпрестанно хваталась за чепчикъ, и, оправляя платье, извинялась въ безпорядкѣ своего туалета, въ особенности когда взоръ ея упалъ ея на мой атласный галстукъ и блестящіе сапоги.
Когда мы пріѣхали въ гостинницу, горничная съ сознательнымъ достоинствомъ повела насъ вверхъ по лѣстницѣ, которая казалась нескончаемою. Вошедши на третій этажъ, она остановилось чтобы перевести духъ, и объявила намъ, что домъ теперь полонъ, но что если джентельмену угодно будетъ пробыть здѣсь дальше пятницы, то его переведутъ въ No 54, гдѣ прекрасный видъ и каминъ; маленькая кузина моя, соскочивъ съ рукъ отца, бѣжала вверхъ по лѣстницѣ, приглашая насъ слѣдовать за нею. Исполнивъ это, мы подошли къ двери, у которой ребенокъ остановился и прислушался; потомъ, снявъ башмаки, онъ вошелъ на цыпочкахъ. Мы вошли за ней.
При свѣтѣ одинокой свѣчи, мы увидѣли лицо дяди: оно горѣло отъ лихорадки, глаза его были недвижны и смотрѣли тѣмъ безжизненнымъ, тупымъ взглядомъ, съ которымъ такъ страшно встрѣтиться. Не такъ ужасно найти тѣло уже опустѣвшимъ, черты обличающія борьбу съ жизнію, какъ смотрѣть на лицо, въ которомъ нѣтъ выраженія мысли, глаза, лишенные способности узнавать. Такое зрѣлище страшный ударъ тому безсознательному, привычному матеріализму, съ которымъ мы всегда бываемъ склонны смотрѣть на тѣхъ, кого любимъ; ибо, не находя уже той мысли, того сердца, той привязанности, которыя летѣли на встрѣчу намъ, мы внезапно заключаемъ что было что-то внутри этой формы, не сама форма, что было намъ такъ мило. Форма все тутъ, и развѣ слегка измѣнилась; но уста не улыбаются намъ привѣтливо, глазъ блуждаетъ по намъ какъ по чужимъ, ухо не различаетъ нашихъ голосовъ, и нѣтъ друга, котораго искали мы! Даже любовь наша какъ бы остыла, родится какой-то неопредѣленный, суевѣрный страхъ. Нѣтъ, не матерія, и теперь присущая, соединяла въ себѣ всѣ эти невидныя, безчисленныя чувства, которыя сплетаются и сливаются въ словѣ "привязанность", а то воздушное, неосязаемое, электрическое нѣчто чье отсутствіе теперь бросаетъ насъ въ дрожь.
Я стоялъ нѣмъ, отецъ тихо подкрался и взялъ руку, которая не отвѣчала ему пожатіемъ: только ребенокъ, казалось, не раздѣлялъ нашихъ впечатлѣній, но влѣзъ на постель, прильнулъ щекой къ груди отца и молчалъ.
-- Пизистратъ,-- шепнулъ отецъ,-- (я подошелъ, удерживая дыханіе) Пизистратъ, еслибъ мать была здѣсь!
Я кивнулъ головой. Намъ обоимъ пришла одна и та же мысль. Его глубокая мудрость и моя дѣятельная юностъ, обѣ разомъ, почувствовали что были безполезны здѣсь. Въ комнатѣ больнаго мы, оба безпомощные, сознали что недостаетъ женщины.
Я вышелъ, спустился съ лѣстницы и, уже на свѣжемъ воздухѣ, остановился въ какомъ-то непонятномъ раздумьи. Звукъ шаговъ, шумъ колесъ, словомъ, Лондонъ -- оживили меня. Что за заразительная сила въ практической жизни, убаюкивающая сердце и возбуждающая дѣятельность мозга, какая скрытая уму тайна въ ея обычной атмосферѣ! Минуту спустя, я, какъ бы по вдохновенію, выбралъ изъ большаго числа кабріолетовъ тотъ, который казался на видъ всѣхъ легче и былъ запряженъ лучшею лошадью, и былъ уже на пути не къ матушкѣ, но къ доктору М. Г., жившему на Манчестеръ-скверѣ и котораго я зналъ за доктора Тривеніоновъ. Къ счастью, этотъ любезный и даровитый врачь былъ дома, и обѣщалъ мнѣ быть у больнаго даже прежде меня. Тогда я поскакалъ въ Рессель-Стритъ и передалъ матушкѣ, какъ съумѣлъ осторожнѣе, порученіе возложенное на меня отцомъ.
Когда мы пріѣхали съ ней подъ вывѣску Ягненка, то нашли доктора занятаго прописываніемъ рецептовъ: поспѣшность его доказывала опасность. Я полетѣлъ за хирургомъ, который прежде насъ уже былъ у больнаго. Счастливы тѣ, кому незнакома печальная тишина, подъ часъ царствующая въ комнатѣ больнаго и борьба между жизнію и смертью, грудь съ грудью и рука съ рукой,-- когда бѣдная, безсильная, безсознательная плоть ведетъ войну съ страшнымъ врагомъ; черная кровь течетъ -- течетъ, рука на пульсѣ, и на лицахъ недоумѣніе, каждый взоръ направленъ къ наморщенной брови врача. Вотъ кладутъ горчичники къ ногамъ, ледъ къ головѣ; порой, сквозь тишину или шопотъ, слышится безсвязный голосъ страдальца, которому грезятся зеленыя поля и волшебныя страны, въ то время какъ надрывается сердце присутствующихъ! Вотъ, наконецъ, сонъ; въ этомъ снѣ, можетъ быть, переломъ. Все сторожитъ, не смѣя дохнуть, все ходитъ не дотрогиваясь до полу. Вотъ первыя здравыя слова, прежняя улыбка, хотя еще и слабая. Во всѣхъ очахъ слезы, тихія, благодарственныя; на всѣхъ устахъ: "слава Богу! слава Богу!"
Вообразите все это: это ужь прошло. Роландъ проговорилъ, онъ пришелъ въ память; матушка наклонилась надъ нимъ; маленькія ручки дочери обвились вокругъ его шеи; хирургъ, пробывшій тутъ шесть часовъ, взялся за шляпу и, раскланиваясь, весело улыбается, а отецъ, прислонившись къ стѣнѣ, закрываетъ лицо руками.