Все это было такъ неожиданно, что, выражаясь истертой фразой -- нѣтъ ни одной болѣе выразительной -- было похоже на сонъ: я созналъ безусловную, гнетущую потребность уединенія, открытаго воздуха. Избытокъ признательности давилъ меня, комната казалась мнѣ слишкомъ тѣсна для сердца, переполненнаго. Въ ранней молодости, если трудно подавлять чувства, еще труднѣе обнаруживать ихъ въ присутствіи другихъ. До двадцати лѣтъ, когда что поражаетъ насъ, мы запираемся въ своей комнатѣ или бѣжимъ на улицу, въ поле; въ молодости мы всѣ дѣти дикой природы и дѣлаемъ то, что дѣлаютъ животныя: раненый олень покидаетъ стадо, а когда ляжетъ что-нибудь на вѣрное сердце собаки, она забивается куда нибудь въ уголъ.
Я вышелъ изъ гостинницы и отправился бродить по улицамъ, которыя еще были пусты. Былъ первый часъ разсвѣта, самое спокойное время, особенно въ Лондонъ! Въ холодномъ воздухъ была какая-то животворная свѣжесть, въ пустынномъ безмолвіи -- что-то успокоительное. Любовь, которую возбуждалъ дядя, была чрезвычайно замѣчательна по своему началу: она была не та тихая привязанность, которою обыкновенно должны удовлетворяться люди уже въ лѣтахъ; нѣтъ, она рождала то болѣе живое сочувствіе, какое будить молодость. Въ немъ всегда было столько живости и огня, и въ его заблужденіяхъ и капризахъ столько юношескаго увлеченія, что трудно было вообразить себѣ его не молодымъ. Эти преувеличенныя, Донъ-Кихотскія понятія о чести, эта исторія чувства, котораго не могли извести ни горе, ни заботы, ни несчастія, ни разочарованія, (явленіе странное въ такое время, когда 22-хъ -- лѣтніе юноши объявляютъ себя разочарованными), казалось, оставили ему всю прелесть молодости. Одинъ Лондонскій сезонъ сдѣлалъ меня человѣкомъ свѣтскимъ болѣе его и старшимъ его сердцемъ. А грусть глодала его такъ упорно, такъ неотступно. Да, капитанъ Роландъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, которые овладѣваютъ всѣми вашими помыслами, которые сливаютъ свою жизнь съ вашею! Мысль, что Роландъ долженъ умереть, умереть съ бременемъ на сердцѣ не облегченномъ, выходила изъ всѣхъ законовъ природы, была внѣ всѣхъ стремленій жизни, моей, по крайней мѣрѣ. Ибо одною изъ цѣлей моего существованія я положилъ себѣ: возвратить отцу сына, возвратить улыбку нѣкогда веселую на желѣзныя уста, стянутыя горемъ. Но теперь Роландъ былъ внѣ опасности и, подобно человѣку, спасенному отъ кораблекрушенія, я боялся оглянуться на прошедшее; гулъ и ревъ всепоглощающей бездны все еще раздавался у меня въ ушахъ. Погруженный во всѣ эти размышленія, я безсознательно остановился, услышавъ бой часовъ: пробило четыре; осмотрѣвшись, я замѣтилъ, что удалился отъ центра Сити и нахожусь въ одной изъ улицъ, ведущихъ къ Стрэнду. Непосредственно передо мной, на ступеняхъ крыльца большой лавки, чьи закрытыя ставни выражали такое упорное молчаніе, какъ будто бы хранили онѣ тайны семнадцати вѣковъ, въ одной изъ улицъ Помпеи, я увидѣлъ человѣческую фигуру, погруженную въ глубокій сонъ: рука была оперта въ жесткій камень, служившій изголовьемъ; члены неловко лежали на ступеняхъ. Одежда спавшаго была грязна, какъ отъ дороги, и изтерта, но носила слѣды какой-то претензіи: видъ поблекшаго, затасканнаго, нищенскаго щегольства давалъ бѣдности выраженіе тѣмъ болѣе грустное, что доказывалъ неспособность человѣка бороться съ нею. Лицо его было изнеможенно и блѣдно, но выраженіе его, и во снѣ, было дерзко и смѣло. Я подошелъ поближе: я узналъ и правильныя черты, и черные какъ смоль волосы, даже эту, какую-то особенную, грацію въ позѣ: передо мной лежалъ молодой человѣкъ, котораго я встрѣтилъ въ гостинницѣ, дорогой, и который оставилъ меня на погостѣ, съ Савояромъ и его мышами. Стоя въ тѣни одной изъ колоннъ, я разсуждалъ съ самимъ собой о томъ, давало ли мнѣ дорожное знакомство право разбудить спавшаго, какъ вдругъ полицейскій, выходя изъ за угла улицы, положилъ конецъ моему раздумью, съ рѣшительностію, свойственною его практическому призванію: онъ взялъ руку молодаго человѣка и потресъ ее, съ словами: -- зачѣмъ вы тутъ лежите? вставайте и идите домой!-- Спавшій проснулся, быстро вскочилъ, протеръ глаза, осмотрѣлся во всѣ стороны и остановилъ на полицейскомъ взглядъ до того надменный, что достойный блюститель порядка вѣроятно подумалъ, что такое, не свойственное человѣку, ложе было избрано имъ не изъ одной необходимости, и, съ большимъ уваженіемъ, сказалъ:
-- Вы вѣрно выпили, молодой человѣкъ; найдете ли вы дорогу домой?
-- Найду!-- отвѣчалъ молодой человѣкъ, располагаясь по прежнему: -- вы видите, нашелъ.
-- Фу ты, чортъ возьми!-- проворчалъ полицейскій: -- пожалуй опять уснетъ! Вставайте-же, вставайте; а то мнѣ придется проводить васъ.
Мой старый знакомый обернулся: -- Пріятель -- сказалъ онъ съ странной улыбкой: -- что, по вашему, стоитъ это помѣщеніе? Не на ночь; ночь, видите, прошла, а на два часа? Помѣщеніе -- первобытное, но мнѣ оно годится; я думаю, шиллингъ хорошая цѣна за него, а?
-- Вы любите шутить, сэръ,-- сказалъ полицейскій; ласковѣе и механически отворяя руку.
-- Хотите шиллингъ, такъ дѣло слажено! Я нанимаю у васъ квартиру въ долгъ. Доброй ночи: разбудите меня въ шесть часовъ.
Молодой человѣкъ такъ рѣшительно опять расположился спать, а лицо полицейскаго выразило такую ошалѣлость, что я лопнулъ со смѣху и вышелъ изъ моей засады. Полицейскій посмотрѣлъ на меня:
-- Знаете вы этого.... этого....