-- Что такое?
-- Вы говорите объ молодомъ человѣкѣ; развѣ вы не слыхали отвѣта его товарища: "надо по крайней мѣрѣ бытѣ графомъ, чтобы искать руки Фанни Тривеніонъ?
-- По этому надо быть милліонеромъ, чтобы имѣть право на милліонъ!-- Я думаю однако, что тѣ, которые наживаютъ милліоны, по большей части начинаютъ съ пенсовъ.
-- Такое убѣжденіе должно успокоивать васъ и придать вамъ бодрости, Вивіенъ. Прощайте, у меня много дѣла.
-- Прощайте же,-- сказалъ Вивіенъ.-- И мы разстались. Я пошелъ къ дому мистера Тривеніонъ и въ его кабинетъ. Тамъ ждало меня огромное количество запущенной работы; я сперва сѣлъ за нее съ твердой рѣшимостью; но постепенно мои мысли стали убѣгать отъ нескончаемыхъ книгъ и перо скользнуло изъ руки, посреди выписки изъ донесенія о Сіерра-Леонѣ. Пульсъ мой бился громко и скоро. Я былъ въ состояніи нервической лихорадки, которое можетъ быть произведено только сильнымъ волненіемъ. Сладкій голосъ Фанни звучалъ въ моихъ ушахъ; ея глаза, какъ я видѣлъ ихъ въ послѣдній разъ, необыкновенно ласковые, почти умоляющіе, глядѣли на меня, куда бы ни по" вернулся я, и тутъ, какъ бы на смѣхъ, я опять слышалъ эти слова: "нужно, по крайней мѣрѣ, быть графомъ, чтобы искать руки ея." -- О! неужели я искалъ этой руки?-- Неужели я до такой степени обезумѣлъ? Неужели я до того измѣнилъ гостепріимству? Нѣтъ! нѣтъ! Такъ за чѣмъ же я остался подъ одной кровлей съ нею?-- за чѣмъ оставаться и впивать этотъ ядъ, отравляющій всѣ источники моей жизни? При этомъ вопросѣ, который, будь я годомъ или двумя старше, я предложилъ бы себя ужъ давно, мною овладѣлъ смертельный ужасъ, кровь хлынула отъ сердца, и оставила меня совершенно холоднымъ, холоднымъ какъ ледъ. Оставить домъ! оставить Фанни! Никогда больше не видѣть этихъ глазъ, никогда не слышать ея голоса! Лучше умереть отъ сладкой отравы, нежели отъ самовольнаго лишенія. Я всталъ, отворилъ окно, ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ; я не зналъ, на что рѣшиться, не могъ думать ни о чемъ. Съ твердымъ желаніемъ переломить себя подошелъ я опять къ столу. Я рѣшился принудить себя работать, хоть бы для того только, чтобы собрать силы и сдѣлать ихъ способными перенести мои мученія. Я нетерпѣливо перебиралъ книги, какъ вдругъ.... какъ вдругъ, зарытое между ними, взглянуло на меня лицо самой Фанни! То былъ ея портретъ въ миніатюрѣ. Я зналъ, что нѣсколько дней тому назадъ его дѣлалъ одинъ молодой художникъ, которому покровительствовалъ Тривеніонъ. Онъ вѣроятно принесъ его въ кабинетъ и забылъ объ немъ. Художникъ уловилъ ея особенное выраженіе -- ея невыразимую улыбку, такую очаровательную, плутовскую, даже ея любимую позу, съ головкой, обращенной къ округленному, какъ у Гебы, прекрасному плечу; глаза сверкали изъ подъ рѣсницъ. Не знаю, какое новое сумасбродство овладѣло мной; я упалъ на колѣни и цѣлуя портретъ, залился слезами; и что это были за слезы! Я не слышалъ, какъ отворилась дверь, не видѣлъ, какъ скользнула по полу тѣнь; легкая рука коснулась моего плеча и дрожала; я тоже вздрогнулъ -- надо мною стояла сама Фанни!
-- Что съ вами?-- спросила она нѣжно -- что вы? вашъ дядюшка, семейство.... всѣ здоровы? о чемъ вы плачете?
Я не могъ отвѣчать, но упорно закрывалъ руками портретъ.
-- Вы не хотите отвѣчать? Развѣ я не другъ вашъ? Я почти ваша сестра. Не позвать-ли маменьку?
-- Да, да, ступайте, ступайте!
-- Нѣтъ, я не пойду. Что у васъ тутъ?-- что вы прячете?