И невинно и непринужденно ея руки схватили мои руки, такъ что портретъ сталъ виденъ! Сдѣлалось мертвое молчаніе. Я взглянулъ сквозь слезы: Фанни отошла на нѣсколько шаговъ, щеки ея покрылись яркимъ румянцемъ, глаза были опущены. Мнѣ казалось, что я совершилъ преступленье, однако я удержалъ, да, слава Богу, я удержалъ крикъ, рвавшійся у меня изъ сердца, который просился на уста: Пожалѣйте меня, потому что я люблю васъ! Я удержалъ его, и у меня вырвалось рыданіе, скорбь о потерянномъ счастьи. Я всталъ, положилъ портретъ на столъ я голосомъ, который, кажется, былъ твердъ, сказалъ:
-- Миссъ Тривеніонъ, вы были ко мнѣ добры, какъ сестра; поэтому я, какъ братъ, прощался съ вашимъ портретомъ: онъ такъ похожъ.
-- Прощались?-- сказала Фанни, все еще не подымая глазъ.
-- Прощайте, сестрица! Я смѣло сказалъ это слово, потому что.... потому что....-- Я выбѣжалъ къ двери и прибавилъ, помнится, съ улыбкой -- потому что дома говорятъ, что я.... что я не здоровъ; мнѣ это надоѣло; вы знаете, матери иногда странны; и.... и.... я завтра же хочу говорить съ вашимъ отцомъ..... доброй ночи.... Прощайте.... миссъ Тривеніонъ!
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ.
ГЛАВА I.
И отецъ отодвинулъ книги.
О юный читатель, или читатель, который былъ молодъ, помнишь ли то время, когда съ безпокойствомъ и грустью, еще хранимыми въ тайнъ, ты, изъ суроваго и непріязненнаго свѣта, открывшагося тебѣ при первомъ шагъ за домашній порогъ, возвратился къ четыремъ мирнымъ стѣнамъ, между которыхъ невозмутимо сидятъ старики, помнишь ли, съ какою досадой ты смотрѣлъ на ихъ спокойствіе и миръ? Какъ недвижно-далеко отъ буйной молодости кажется это поколѣніе, предшествовавшее тебѣ на пути страстей, поколѣніе твоихъ родителей (иногда, по лѣтамъ, не слишкомъ много отъ тебя разное)! Въ немъ спокойствіе классическаго вѣка, античное, подобно статуямъ Грековъ. Какъ странно противорѣчатъ твоему лихорадочному раздраженію: это мирное однообразіе колеи, въ которое погрузились они, этѣ прежнія жизни,-- занятія, которыхъ достаточно для ихъ счастія, занятія у камина, въ креслѣ и углѣ, каждымъ присвоенныхъ! И они даютъ тебѣ мѣсто, привѣтствуютъ тебя, и принимаются опять за прерванныя занятія, какъ будто бы не случилось ничего! Ничего не случилось! А въ сердцѣ твоемъ, между тѣмъ, быть можетъ, земля соскочила съ оси и стихіи объявили другъ другу войну.... И вы садитесь, задавленные невозмутимымъ счастіемъ, котораго уже не можете раздѣлять, безсознательно смѣетесь, смотрите въ огонь; и можно отвѣчать десять противъ одного, что вы не скажете ни слова, покуда не придетъ время сна: тогда вы берете свѣчу и тащитесь грустные въ одинокую горницу.
Если, среди зимы, три пассажира дилижанса сидятъ въ немъ тепло и спокойно, и четвертый, покрытый снѣгомъ и обмерзшій, слѣзаетъ съ наружнаго мѣста и внезапно помѣщается между нихъ, они начинаютъ тѣсниться, оправляютъ воротники шинелей, подвигаютъ подушки, лежащіе подъ ногами, и обнаруживаютъ неудовольствіе отъ потери теплорода: новый гость, значить, произвелъ впечатлѣніе. Будь же въ вашемъ сердцѣ всѣ снѣга горъ Грампіанскихъ, вы войдете незамѣченные: не наступите только на ноги кому-нибудь, никто и не подумаетъ о васъ,-- ничто не тронется съ мѣста и на инчь!
Я не смыкалъ глазъ и даже не ложился въ ночь, послѣдовавшую за прощаніемъ съ Фанни Тривеніонъ: утромъ, едва встало солнце, я вышелъ, куда? самъ не знаю. Остались лишь смутно въ воспоминаніи: длинныя, сѣрыя, пустыя улицы; рѣка, которая въ мрачномъ молчаніи текла далеко, далеко, въ какую-то невидимую вѣчность; деревья, зелень, веселыя голоса дѣтей. Я вѣроятно прошелъ съ одного конца великаго Вавилона на другой, но память моя прояснилась только, когда, уже послѣ полудня, я постучался у дверей отцовскаго дома, и, съ трудомъ поднявшись на лѣстницу, очутился въ гостинной, обыкновенномъ мѣстѣ сборища небольшаго семейства. Съ тѣхъ поръ, какъ мы жили въ Лондонѣ, у отца не было особенной комнаты для занятій: онъ устроилъ себѣ "уголъ," уголъ на столько просторный, что въ немъ вмѣщались два стола, этажерка, и нѣсколько стульевъ заваленныхъ книгами. На противоположной сторонѣ этого объемистаго угла сидѣлъ дядя, почти совершенно оправившійся, и записывалъ что-то такое въ маленькую, красную счетную книжку: вы знаете, что дядя Роландъ, въ своихъ издержкахъ, былъ человѣкъ самый методичный.