Лицо моего отца было веселѣе обыкновеннаго, ибо передъ нимъ лежалъ первый оттискъ его перваго творенія, его единственнаго творенія, Большой Книги! Она, таки нашла себѣ издателя. А спросите у любаго автора, что значитъ первый оттискъ перваго творенія? Матери моей не было: она, безъ сомнѣнія, съ вѣрною миссисъ Примминсъ, отправилась въ лавки или на рынокъ. Такъ какъ оба брата были заняты, естественно, что появленіе мое не произвело того впечатлѣнія, какое произвела бы бомба, пѣвецъ, ударъ грома или послѣдняя новость сезона, или всякая иная вещь, производившая шумъ въ бывалое время. Ибо что производитъ впечатлѣніе, что надѣлаетъ шума теперь? Теперь, когда удивительнѣе всѣхъ вещей наша привычка къ вещамъ удивительнымъ?
Дядя кивнулъ мнѣ головой, и что-то проворчалъ; отецъ....
-- Отодвинулъ книги,-- да вы ужь сказали намъ это.--
Сэръ, вы крайне ошибаетесь: онъ не тогда отодвинулъ книги, ибо тогда онъ былъ занятъ не ими, а пробнымъ оттискомъ. Онъ улыбнулся, многозначительно показалъ на него (на оттискъ), какъ бы желая сказать: "чего ты теперь можешь ожидать, Пизистратъ! Мой новорожденный-то, и еще не во всей формѣ!"
Я поставилъ стулъ между ними, взглянулъ на одного, потомъ на другаго, и -- да проститъ мнѣ небо!-- почувствовалъ возмутительное, неблагодарное зло на обоихъ: глубока, видно, была горечь моего расположенія, что пролилась она въ эту сторону. Юношеское горе -- ужасный эгоистъ, и это правда. Я всталъ и подошелъ къ окну: оно было открыто; снаружи висѣла клѣтка съ канарейкой Миссисъ Примминсъ. Лондонскій воздухъ пришелся по ней и она весело пѣла. Увидавъ меня противъ клѣтки, стоявшимъ съ мрачнымъ видомъ и внимательно на нее смотрѣвшимъ, канарейка остановилась и свѣсила голову на сторону, подозрительно глядя на меня, какъ бы изъ подлобья. Но замѣтивъ, что я не замышляю дурнаго, она, робко и вопросительно, стала пускать отрывистыя ноты, по временамъ прерывая ихъ молчаніемъ; наконецъ, такъ какъ я не дѣлалъ возраженіи, она, очевидно, сочла себя разрѣшившею недоумѣніе, ибо постепенно перешла къ такимъ сладкимъ и серебрянымъ аккордамъ, что я понялъ, что ей хотѣлось утѣшить меня, меня, ея стараго друга, котораго неосновательно подозрѣвала она. Никогда никакая музыка не трогала меня такъ глубоко, какъ ея длинные, жалобные переливы. Замолчавъ, птичка сѣла на рѣшетку клѣтки, и внимательно смотрѣла на меня своими свѣтлыми, понятливыми глазами. Я чувствовалъ слезы на моихъ глазахъ, отвернулся и остановился по серединѣ комнаты, не рѣшаясь, что дѣлать, куда итти. Отецъ, кончивъ занятіе сочиненіемъ, погрузился въ свои фоліанты. Роландъ закрылъ свою счетную книжку, спряталъ ее въ карманъ, тщательно обтеръ перо и смотрѣлъ на меня изъ подъ своихъ густыхъ, задумчивыхъ бровей.
-- Да бросьте вы эти проклятыя книги, братъ Остинъ! Посмотрите, что у него на лицѣ такое! Ну-ка, разрѣшите это, если умѣете!
ГЛАВА II.
И отецъ отодвинулъ книги, и поспѣшно всталъ. Онъ снялъ очки, тихо потеръ ихъ, но не сказалъ ни слова, а дядя, поглядѣвъ на него съ минуту, какъ бы пораженный его молчаніемъ, воскликнулъ:
-- О, понимаю! онъ попался въ какую-нибудь глупую продѣлку, а вы сердитесь! Не хорошо! молодой крови нужно теченіе, Остинъ: нужно. Я за это не сержусь: другое дѣло когда.... подите сюда, Систи! Говорятъ вамъ, подите сюда!
Отецъ тихо отвелъ руку капитана и, подойдя ко мнѣ, открылъ мнѣ свои объятія. Мигъ спустя, я рыдалъ у него на груди.