-- Не лучше-ли, сэръ, войти мнѣ одному. Если должно быть объясненіе между Тривеніономъ и мной, не покажется-ли ваше присутствіе или просьбой къ нему, которая унизитъ обоихъ насъ, или сомнѣніемъ во мнѣ, которое....
-- Разумѣется, ты войдешь одинъ: я подожду....
-- Не на улицѣ-же, батюшка!-- воскликнулъ я, невыразимо тронутый.
Все это было такъ противно привычкамъ моего отца, что меня уже мучило раскаяніе въ томъ, что я вмѣшалъ юношескія мои треволненія въ тихое достоинство его безоблачной жизни.
-- Сынъ мой, ты не знаешь, какъ я тебя люблю. Я самъ узналъ это недавно. Посмотри, я весь живу въ тебѣ, моемъ первенцѣ, не въ моемъ другомъ сынѣ, Большой Кингѣ. Надо-же и мнѣ дѣйствовать по моему разумѣнію: войди-же; вотъ дверь? Развѣ не эта?
Я пожалъ руку отца и почувствовалъ тогда, что покуда эта рука будетъ отвѣчать на мое пожатіе, даже потеря Фанни Тривеніонъ не сдѣлаетъ для меня изъ свѣта пустыню. Сколько у насъ впереди въ жизни, покуда есть у насъ родители! Какъ многаго еще можемъ мы домогаться и надѣяться! Какой поводъ побѣждать наше горе въ томъ, чтобы они не горевали съ нами!
ГЛАВА III.
Я вошелъ въ кабинетъ Тривеніона. Въ этотъ часъ онъ рѣдко бывалъ дома, но я объ этомъ не подумалъ, и безъ малѣйшаго удивленія увидѣлъ, что онъ, противъ привычки, сидитъ въ своемъ креслѣ и читаетъ одного изъ своихъ любимыхъ классиковъ, вмѣсто того чтобъ быть въ одномъ изъ комитетовъ Нижней-Палаты.
-- Хорошъ мальчикъ!-- сказалъ онъ, взглянувъ на меня,-- оставляетъ меня на все утро, и Богъ знаетъ отчего. А комитетъ мой отложенъ, ораторъ боленъ: больнымъ лучше бы не ходить въ Нижнюю-Палату. Вотъ я и сижу, да любуюсь на Проперція, а Парръ правъ: у него нѣтъ щегольства Тибуллова. Да фу, чортъ возьми, что съ вами дѣлается? Что-жь вы не садитесь? Гм! Вы что-то заняты какъ будто чѣмъ-нибудь? Вамъ надо сказать что-нибудь мнѣ: говорите!
И, положивъ Проперція, Тривеніонъ перемѣнилъ острое выраженіе своего лица на внимательное и серьёзное.