-- Идите, желаю вамъ того же, идите! Я не оскорблю васъ предложеніями услугъ, но помните, что вы всегда имѣете право требовать ихъ отъ меня, во всякое время, въ какомъ бы ни было случаѣ. Постойте! захватите съ собой утѣшеніе, грустное теперь, большое въ будущемъ. Въ положеніи, которое должно бъ было возбудить гнѣвъ, презрѣніе, сожалѣніе, вы заставили человѣка съ сухимъ сердцемъ уважать васъ и удивляться вамъ. Вы, еще мальчикъ, заставили меня, съ моими сѣдыми волосами, измѣнить къ лучшему мое мнѣніе о цѣломъ свѣтѣ. Скажите это вашему отцу!....
Я заперъ дверь и вышелъ тихо, тихо. Когда я вошелъ въ залу, Фанни неожиданно отворила дверь изъ столовой, и, казалось, и взглядомъ и жестомъ, звала меня войти туда. Лицо ея было очень блѣдно, и на тяжелыхъ вѣкахъ были слѣды слезъ.
Я остановился на, мгновенье, сердце мое сильно билось. Пробормотавъ что-то невнятно, я низко поклонился и поспѣшилъ къ двери.
Мнѣ показалось, впрочемъ, быть можетъ, слухъ обманулъ меня, что было произнесено мое имя; къ несчастію, рослый швейцаръ приподнялся съ своего кожанаго кресла, и, положивъ свою газету, уже отворилъ дверь на подъѣздъ. Я подошелъ къ отцу.
-- Все кончено,-- сказалъ я съ рѣшительной улыбкой.-- Теперь, добрый батюшка, теперь-то чувствую я, какъ долженъ я благодарить васъ за все, чему ваши уроки, ваша жизнь научили меня; повѣрьте, я не несчастливъ.
ГЛАВА IV.
Мы воротились къ отцову дому, и на лѣстницѣ встрѣтили мою мать, встревоженную многозначительными взглядами Роланда и страннымъ отсутствіемъ ея Остина. Отецъ спокойно направилъ путь свой къ маленькой комнаткѣ, которую занимала матушка вмѣстѣ съ Бланшь, и, положивъ мою руку въ ту, которая помогла ему съ каменистаго пути сойти въ тихія юдоли жизни, сказалъ мнѣ:
-- Природа даетъ тебѣ здѣсь утѣшителя -- и вышелъ.
И это была правда. "О матушка! какіе глубокіе родники утѣшенія природа вложила въ твое простое, любящее сердце! Мы приходимъ къ мужчинамъ за мудростью, къ женщинамъ -- за утѣшеніемъ. Всю эту тысячу слабостей и сожалѣній, острыя песчинки мелочей, производящихъ горе, все то, чего не могъ повѣрить я мужчинѣ, даже ему добрѣйшему и нѣжнѣйшему изъ мужчинъ: все это раскрылъ я передъ тобой, безъ малѣйшаго стыда! Твои слезы, которыя падали на мои щеки, были слаще бальзама Аравіи; сердце мое наконецъ лежало убаюканное и успокоенное, подъ взглядомъ влажныхъ, милыхъ глазъ!
Я сдѣлалъ надъ собой усиліе и присоединился къ маленькому обществу на время обѣда: съ благодарностью чувствовалъ я, что не было съ ихъ стороны особенныхъ усилій успокоить меня,-- ничего, кромѣ привязанности тихой, невозмутимой. Даже маленькая Бланшь, какъ бы по инстинкту своей симпатіи, забыла свою болтовню, и, когда подошла чтобъ сѣсть возлѣ меня, старалась ступать не слышно. Но послѣ обѣда, когда мы всѣ перешли въ гостинную, зажгли свѣчи, и опустили сторы, и только мимолетный звукъ колесъ напоминалъ, что былъ и внѣ всего этого еще міръ, отецъ началъ говорить. Онъ отложилъ всѣ свои занятія, младшее и менѣе безпокойное чадо, и началъ говорить.