Но Бланшь не побѣжала, и достоинство ея казалось неимовѣрно оскорблено моимъ пріемомъ ея предложенію, потому что она, надувшись, забилась въ уголъ и сѣла съ большой важностію.
Я оставилъ ее и пошелъ къ Вивіену. Его не было дома; увидавъ на столѣ книги и не имѣя дѣла, я рѣшился дождаться его. Не даромъ былъ я сынъ моего отца и сей часъ обратился къ обществу книгъ; кромѣ нѣкоторыхъ дѣльныхъ книгъ, мною же рекомендованныхъ, я нашелъ тутъ нѣсколько романовъ на Французскомъ языкѣ, которыя онъ взялъ изъ кабинета чтенія. Во мнѣ родилось любопытство прочесть ихъ, ибо, кромѣ классическихъ романовъ Франціи, эта многовѣтвистая отрасль ея литературы еще была нова для меня.-- Вскорѣ было затронуто мое участіе, но что это было за участіе!-- участіе, которое бы возбудилъ кошмаръ, еслибъ можно было, проснувшись, приняться разсматривать его. Помимо ослѣпительной проницательности и глубокаго знанія трущобъ и угловъ человѣческой системы, о которыхъ вѣроятно говоритъ Гете (если не ошибаюсь и не клеплю на него, за что не отвѣчаю), что "есть непремѣнно что-нибудь такое въ сердцѣ каждаго человѣка, что, если бы могли знать мы, заставило бы насъ ненавидѣть его", помимо этого и многаго другаго, свидѣтельствовавшаго о неимовѣрной смѣлости и энергіи разумной способности, какое странное преувеличеніе, какое ложное благородство чувства, какое непостижимое злоупотребленіе разсудка, какая, дьявольская безнравственность! Истинный художникъ, въ романѣ ли или въ драмѣ, нерѣдко необходимо заставить насъ принятъ участіе въ преступномъ характерѣ, но онъ не отниметъ у насъ средства негодовать на порокъ или преступленіе. А здѣсь меня не только вынуждали на участіе къ дурному (что весьма можно бы было допустить: я сознаю большое участіе къ Макбету и Ловласу), но заставляли удивляться и сочувствовать дурному. Не смѣшеніе неправаго и праваго въ одномъ и томъ же характерѣ особенно смущало меня, а картина всего общества, писанная такими отвратительными красками.-- Бѣдный Вивіенъ!-- подумалъ я, вставая,-- если ты читаешь эти книги съ удовольствіемъ, или по привычкѣ, не диво, что ты кажешься мнѣ такъ тупъ въ дѣлѣ праваго и неправаго, и что у тебя пустое мѣсто тамъ, гдѣ слѣдовало бы быть органу совѣстливости въ полномъ развитіи!
Тѣмъ не менѣе,-- отдать справедливость этимъ писателямъ,-- я съ ихъ зачумленной помощью незамѣтно провелъ столько времени, что, взглянувъ на часы, удивился, какъ ужь было поздно. Только что я рѣшился написать строчку, дабы назначить свиданіе на другой день, и идти, какъ вдругъ услышалъ внизу стукъ въ дверь, стукъ Вивіена, стукъ чрезвычайно-характеристическій, рѣзкій, нетерпѣливый, неправильный, не чистый, гармоническій, раздѣльный, хладнокровный,-- стукъ, который казался вызовомъ и дому и цѣлой улицѣ, ужасно нахальный, стукъ сердитый и оскорбительный, impiger et iracundus.
Но шагъ по лѣстницѣ не соотвѣтствовалъ стуку въ дверь: онъ былъ легокъ, хоть твердъ,-- тихъ, хоть и упругъ.
Служанка, отворившая дверь, безъ сомнѣнія предупредила Вивіена о моемъ посѣщеніи, потому что онъ не былъ удивленъ, увидѣвъ меня; но онъ бросилъ по комнатѣ тотъ бѣглый подозрительный взглядъ, на который способенъ человѣкъ, оставившій незапертыми свои бумаги, когда находитъ постороннее лицо, къ кому не имѣетъ довѣрія, сидящимъ посреди не охраняемыхъ ничѣмъ тайнъ. Взглядъ этотъ былъ не лестенъ, но совѣсть моя была такъ чиста, что я сложилъ весь стыдъ на обычную, подозрительность Вивіенова характера.
-- Я здѣсь пробылъ три часа,-- сказалъ съ намѣреніемъ.
-- Три часа?
Тотъ же взглядъ.
-- И вотъ худшая тайна, которую я открылъ....-- я показалъ на этихъ литературныхъ манихеянъ.
-- О! отвѣчалъ онъ беззаботно: -- Французскіе романы! Не дивлюсь я, что вы просидѣли такъ долго. Я не могу читать ваши Англійскіе романы: они плоски и безтолковы, а тутъ истина и жизнь.