Этимъ временемъ дядя Джакъ безпрестанно бывалъ у насъ и -- отдать ему справедливость -- казался непритворно огорченъ несчастіемъ, постигшимъ Роланда. Въ самомъ дѣлѣ, не было въ Джакѣ недостатка въ сердцѣ, когда бы вы ни обратились къ нему, но трудно было найти сердце, если вы задумали пролагать путь черезъ карманы. Достойному спекулатору нужно было кончить многія дѣла съ отцомъ до нашего отъѣзда. Анти-издательское общество было открыто, и съ упорною помощью этого братства должно было родиться на свѣтъ Большое сочиненіе отца. Новый журналъ, литтературный Times, тоже далеко подвинулся, хотя и не выходилъ еще, и отецъ мой имѣлъ въ немъ большое участіе. Приготовленія къ нему дѣлались на почтенной ногѣ; три джентельмена, одѣтые въ черномъ, одинъ похожій на адвоката, другой на типографщика, третій нѣсколько на жида, являлись дважды съ бумагами неимовѣрной величины. По окончаніи всѣхъ этихъ прелиминарій, дядя Джакъ, ударивъ отца по спинѣ, сказалъ:
-- И слава я состояніе обезпечены теперь! идите спокойно спать, вы оставляете меня здѣсь. Джакъ Тиббетсъ никогда не спитъ!
Мнѣ казалось страннымъ, что со времени моего неожиданнаго выхода изъ дома Тривеніона, они разу ни подумали ни объ комъ изъ насъ, ни самъ онъ, ни леди Эллгагаръ. Но вечеромъ, на канунѣ нашего отъѣзда, пришла любезная записка ко мнѣ отъ Тривеніона изъ его любимаго загороднаго дома (при ней были рѣдкія книги, въ подарокъ моему отцу): онъ писалъ коротко, что у нихъ въ семействѣ "хворали", что вынудило ихъ оставить городъ для перемѣны воздуха, но что леди Эллиноръ надѣется на будущей недѣлѣ навѣститъ мою мать; что онъ нашелъ между своими книгами любопытныя сочиненія о Среднихъ Вѣкахъ, и въ томъ числѣ полное изданіе Кардана, которыя имѣть, вѣроятно, отецъ будетъ радъ, почему и посылаетъ ихъ. На происшедшее между нами не было и намека.
Въ отвѣтѣ на эту записку, послѣ изъявленія благодарности за отца, который бросился на Кардана (Ліонское изданіе, 1063, 10 ч. in f.), какъ шелковичный червь на шелковицу, я выразилъ общія сожалѣнія наши о томъ, что не было никакой надежды видѣться съ леди Эллиноръ, потому что мы собрались ѣхать. Я бы прибавилъ что-нибудь о потерѣ дядиной, но отецъ подумалъ, что, такъ какъ Роландъ избѣгалъ всякаго разговора о сынѣ даже въ домашнемъ кругу, то тѣмъ болѣе желалъ, чтобъ вѣсть о его горѣ не выходила изъ этого круга.
А въ семействѣ Тривеніона хворали! Кто жъ это хворалъ? Общимъ выраженіемъ не удовлетворялся я, и вмѣсто того, чтобъ послать отвѣтъ Тривеніону по почтѣ, я понесъ его самъ въ его домъ. Въ отвѣтъ на мои вопросы, привратникъ сказалъ, что ждутъ все семейство въ концѣ недѣли, что слышно, что леди Эллиноръ и миссъ Тривеніонъ обѣ были нездоровы, но теперь имъ лучше. Я оставилъ мое письмо, приказавъ отправить его, и, уходя, чувствовалъ, что раны мои открылись снова.
Для нашего путешествія заняли мы цѣлый дилижансъ, и безмолвно было оно, это путешествіе, пока не пріѣхали мы въ небольшой городокъ, лежавшій въ восьми миляхъ отъ дядина имѣнія, куда намъ надо было ѣхать уже не большой дорогой.. Дядя настоялъ на томъ, чтобъ ему отправиться впередъ, и, хотя онъ еще до нашего отъѣзда увѣдомилъ о нашемъ прибытіи, онъ безпокоился объ томъ, чтобы бѣдная башня не приняла насъ какъ можно лучше: онъ и уѣхалъ одинъ, а мы расположились въ гостинницѣ.
На другой день мы взяли карету особеннаго объема, ибо обыкновенный экипажъ не вмѣстилъ бы насъ съ книгами моего отца, и поплелись черезъ лабиринтъ весьма непривлекательныхъ дорогъ, которыхъ не вызвалъ еще отъ ихъ первобытнаго хаоса ни одинъ Маршалъ Бадъ. Болѣе всего оказались чувствительными къ толчкамъ бѣдная миссиссъ Примминсъ и ея канарейка: первая, сидѣвшая на переднемъ мѣстѣ, качаясь на связкахъ разной величины и вида, на которыхъ (безъ исключенія) было надписано: берегитесь, чтобы нижнее не положить на верхъ (зачѣмъ -- не знаю, ибо все это были книги, и какъ бы ни лежали онѣ, это вѣроятно не измѣнило бы ихъ матеріальнаго достоинства),-- первая, говорю, старалась протянуть свои руки надъ этими dissecta membra, и, хватаясь правой рукой за одну дверцу, лѣвой за другую, уподоблялась Австрійскому орлу. Канарейка исправно отвѣчала крикомъ удивленія на всякое: "помилосердуйте!" и "Господи, ты Боже мой!" которыя вырывали изъ устъ миссиссъ Примминсъ паденіе колеса въ колею и скачекъ изъ нея, со всею эмфатическою скорбью извѣстнаго Αἴ, αἴ! въ Греческихъ хорахъ.
Отецъ, надвинувъ на брови широкую шляпу, былъ погруженъ въ размышленія. Передъ нимъ вставали картины его юности, и память его, легкая какъ крыло духа, летѣла черезъ колеи и пригорки. А матушка, сидѣвшая рядомъ съ нимъ, положивъ руку на его плечо, ревниво слѣдила за выраженіями его лица. Думала-ли она, что на этомъ задумчивомъ челѣ было сожалѣніе о старой любви? Бланшь, до сихъ поръ печальная и все плакавшая съ тѣхъ поръ, какъ на нее надѣли трауръ, и сказали, что уже не было у ней брата (хотя и не помнила она его), стала изъявлять дѣтское любопытство и непремѣнно первая хотѣла увидѣть любимую отцову башню. Бланшь сидѣла у меня на колѣняхъ; я раздѣлялъ ея нетерпѣніе. Наконецъ показался церковный шпицъ, церковь, рядомъ съ ней -- большое четвероугольное зданіе -- пресвитерство (прежній дома, моего отца), длинная, неправильная улица хижинъ и бѣдныхъ лавокъ, съ немногими лучшими домами между нихъ; на заднемъ планѣ, сѣрая, обезображенная масса стѣнъ и развалинъ, расположенныхъ на одномъ изъ тѣхъ возвышеній, гдѣ Датчане любили раскидывать лагерь или строить укрѣпленіе,-- съ высокою, простою, Англо-Норманскою башнею, подымающеюся изъ ихъ середины. Кругомъ ея было нѣсколько деревьевъ, тополей и сосенъ, осѣненныхъ могучимъ дубомъ, цѣлымъ и невредимымъ. Теперь дорога вилась позади пресвитеріи и поднималась круто. Что за дорога! Весь приходъ слѣдовало бы наказать за нее. Еслибы я сдѣлалъ такую дорогу даже на картѣ, и подалъ ее доктору Герману, мнѣ, кажется, не было бы покоя на цѣлую недѣлю!
Карста наша вдругъ остановилась.
-- Выйдемте!-- сказалъ я, отворивъ дверь и соскочивъ на землю для примѣра.