-- Слава Богу.
-- И вы то же, и я, и Роландъ, и маленькая Бланшь! Вы правы, что благодарите Бога: ваши настоящія сокровища невредимы. Садитесь же и разскажите имъ.
-- Ничего не умѣю разсказать и ничего не понимаю, кромѣ того, что онъ, мой братъ, запуталъ Остина въ.... въ....
Послѣдовали слезы.
Я утѣшалъ, бранилъ, смѣялся, проповѣдывалъ и умолялъ въ одно и то же время. Потомъ тихо приподнявъ матушку, вошелъ въ кабинетъ отца.
У стола сидѣлъ Скилль съ перомъ въ рукѣ; возлѣ него былъ стаканъ съ его любимымъ пуншемъ. Отецъ стоялъ у камина, слегка блѣдный, но съ рѣшительнымъ выраженіемъ на лицѣ, несвойственнымъ его задумчивой и кроткой натурѣ. Онъ поднялъ глаза, когда отворилась дверь, и взглянувъ на мать, приложилъ палецъ къ губамъ и сказалъ весело:
-- Тутъ еще нѣтъ бѣды. Не вѣрь ей: женщины всегда преувеличиваютъ и обращаютъ въ дѣйствительность свои видѣнія: это недостатокъ ихъ живаго воображенія, какъ доказалъ это очень ясно Віерусъ при объясненіи разныхъ знаковъ на тѣлѣ, которыми награждаютъ онѣ невинныхъ дѣтей, прежде даже ихъ рожденія. Любезный другъ -- прибавилъ отецъ, послѣ того какъ я поцѣловалъ его и улыбнулся ему -- спасибо тебѣ за эту улыбку. Богъ да благословитъ тебя.
Онъ пожалъ мнѣ руку и на минуту отвернулся.
-- Большое еще утѣшеніе -- продолжалъ отецъ,-- если, когда случится несчастіе, знаешь, что нельзя было отвратить его. Скилль открылъ, что у меня нѣтъ шишки предусмотрительности; стало быть, говоря кранеологически, еслибъ я избѣжалъ одной ошибки, я бы ударился головой объ другую голову.
-- Человѣкъ съ вашимъ организмомъ рожденъ для того, чтобъ остаться въ дуракахъ,-- сказалъ Скилль въ видѣ утѣшенія.