-- Гы!-- проворчалъ Скилль, вскакивая и хватая пульсъ отца; -- девяносто-шесть, девяносто-семь біеній! А языкъ, сэръ!
-- Вотъ вздоръ,-- отвѣчалъ отецъ: -- вы и не видали моего языка.
-- Нѣтъ нужды: я знаю, каковъ онъ, по состоянію вѣкъ: кончикъ красенъ, а бока шаршавы, какъ подпилокъ!
-- Какъ хотите,-- сказалъ Скилль торжественно,-- мои долгъ предупредить, (вошла матушка съ извѣстіемъ, что готовъ былъ мой ужинъ), и я объявляю вамъ, миссиссъ Какстонъ, и вамъ, мистеръ Пизистратъ Какстонъ, какъ непосредственно здѣсь заинтересованнымъ, что, если вы, сэръ, отправитесь въ Лондонъ по этому дѣлу, я не отвѣчаю за послѣдствія.
-- Остинъ, Остинъ!-- воскликнула матушка, бросаясь на шею къ отцу.
Я, между тѣмъ, менѣе напуганный серьезнымъ тономъ и видомъ Скилля, представилъ безполезность личнаго присутствія мистеръ Какстона на первое время. Все, что могъ онъ сдѣлать по пріѣздѣ въ городъ, было отдать дѣло въ руки хорошаго адвоката: это могли и мы сдѣлать за него; достаточнымъ казалось послать за нимъ, когда, мы удостовѣримся въ настоящемъ смыслѣ всей исторіи. Между тѣмъ Скилль не выпускалъ изъ рукъ пульса отца, а мать висѣла у него на шеѣ.
-- Девяносто-шесть, девяносто-семь!-- ворчалъ Скилль мрачно.
-- Не вѣрю,-- воскликнулъ отецъ почти сердито,-- никогда не чувствовалъ я себя лучше и хладнокровнѣе.
-- А языкъ! посмотрите на его языкъ, миссиссъ Какстонъ: языкъ, который такъ свѣтится, что можно читать при его свѣтѣ!
-- Остинъ, Остинъ!