-- Ну, что,-- сказалъ сэръ Седлей,-- что вы объ немъ думаете?
-- Это одинъ изъ тѣхъ людей, которые особенно нравятся Тривеніону,-- отвѣчалъ я довольно разсѣянно.
-- Это правда,-- сказалъ сэръ Седлей серьезно и съ вниманіемъ глядя на меня; -- вы слышали? Впрочемъ нѣтъ, вы не могли еще слышать.
-- Что такое?
-- Мой добрый другъ,-- отвѣчалъ любезнѣйшій и деликатньншій изъ всѣхъ джентельменовъ, отворачиваясь, чтобъ не видѣть моего волненія,-- лордъ Кастльтонъ ѣдетъ въ Парижъ къ Тривеніонамъ. Задушевная мысль леди Эллиноръ приведена въ исполненіе, и наша прекрасная Фанни должна сдѣлаться маркизою де-Кастльтонъ, лишь только ея жениху исполнятся лѣта, то есть черезъ шесть мѣсяцевъ. Матери давно это устроили между собою.
Я не отвѣчалъ, и все смотрѣлъ въ окно.
-- Въ этомъ союзѣ,-- продолжалъ сэръ Седлей,-- все, что нужно Тривеніону для упроченія его положенія. Какъ только откроется парламентъ, онъ получитъ важное мѣсто. Бѣдняга! Какъ я буду жалѣть его! Странно,-- сказалъ сэръ Седлей, начавшій ходить по комнатѣ, чтобъ дать мнѣ время оправиться,-- какъ заразительна эта страсть къ дѣламъ въ нашей туманной Англіи! И не одинъ Тривеніонъ, вы видите, болѣнъ ею до такой сложной степени, а и бѣдный мой двоюродный братъ, который такъ молодъ (сэръ Седлей вздохнулъ) и могъ-бы такъ наслаждаться жизнію; онъ теперь хуже васъ, когда Тривеніонъ мучилъ васъ до смерти. Конечно, славное имя и высокое положеніе, какъ у Кастльтоновъ, тяжелая забота для человѣка совѣстливаго. Вы видите, какъ сознаніе его отвѣтственности состарѣло его; у него, положительно, двѣ морщины подъ глазами. При всемъ томъ, я удивляюсь ему и уважаю его опекуна; почва, по природѣ, боюсь, чрезвычайно-жидкая, тщательно обработана, и Кастльтонъ, съ помощью Тривеніона, будетъ первымъ между перами, и когда-нибудь, право, первымъ министромъ. И когда я думаю объ этомъ, какъ благодаренъ я всякій разъ его отцу и матери, которыя произвели его на свѣтъ уже въ преклонныхъ лѣтахъ, потому что, еслибъ онъ не родился, я былъ бы несчастнѣйшій человѣкъ, да, рѣшительно: этотъ ужасный маркизатъ перешелъ бы на меня! Я не умѣю безъ глубокаго сочувствія подумать о сожалѣніяхъ Ораса Вальполя, когда онъ сталъ графомъ Орфолдъ, безъ содроганія -- о несчастій, отъ котораго добрая леди Кастльтонъ имѣла любезность спасти меня, благодаря водамъ Эмса и послѣ двадцати лѣтъ брачной жизни!.... Скажите-же, мой добрый другъ, что у васъ дѣлается дома?
Когда великій актеръ еще не прибылъ на сцену, или нужно ему переодѣться, или еще не оправился онъ отъ излишняго пріема горячительныхъ жидкостей, и зеленая занавѣсь, по этому, противъ обыкновеннаго, замедляетъ свое восхожденіе, вы замѣчаете, что въ оркестрѣ контрабассъ, великодушно посвятивъ себя на прелюдію удивительно щедрую, вызываетъ Лодоиску или Фрейшюца, чтобы протянуть время и дать замѣшкавшемуся истріону досугъ надѣть панталоны тѣлеснаго цвѣта и придать себѣ сложеніе, приличное Коріолану или Макбету; -- точно такъ сэръ Седлей сказалъ свою длинную рѣчь, не требовавшую возраженій, и продолжилъ ее до той точки, гдѣ могъ онъ искусно кончить ее росчеркомъ заключительнаго вопроса, чтобъ дать бѣдному Пизистрату и время и средства оправиться. Есть особенная нѣжность и заботливое участіе въ этомъ рѣдкомъ дарѣ утонченной внимательности: теперь, оправившись, когда я оглянулся и увидѣлъ, что кроткіе, голубые глаза сэра Седлея спокойно и ласково были обращены на меня, между тѣмъ какъ, съ граціей, которой отъ временъ Поппе не было ни у одного человѣка, нюхавшаго табакъ, онъ освѣжился щепоткой прославленной "Бьюдезертовой смѣси," сердце мое исполнилось признательности къ нему, словно сдѣлалъ онъ мнѣ неизмѣримое одолженіе. И этотъ вопросъ "что у васъ дѣлается дома?" совершенно возвратилъ мнѣ мое присутствіе духа и на время отвлекъ отъ горькаго потока мыслей.
Я отвѣчалъ короткимъ объясненіемъ неудачи отца, скрывая наши опасенія за всю ея важность и говоря о ней болѣе какъ о предметѣ скучномъ, нежели возможномъ поводѣ къ разоренію, и просилъ сэра Седлея дать мнѣ адресъ адвоката Тривеніонова.
Добрый баронетъ слушалъ съ большимъ вниманіемъ: быстрая проницательность, свойственная свѣтскому человѣку, дала ему понять, что я смягчилъ разсказъ мой болѣе, нежели слѣдовало вѣрному разскащику.