Онъ покачалъ головой, и, сѣвъ на диванъ, далъ мнѣ знакъ, чтобъ я сѣлъ рядомъ съ нимъ; потомъ, положивъ руку на мое плечо, сказалъ своимъ вкрадчивымъ, любезнымъ тономъ:
-- Мы, молодые люди, должны понять другъ друга, когда будемъ говорить о денежныхъ дѣлахъ. Я могу сказать вамъ, чего не скажу моему почтенному старшему -- тремя годами, вашему доброму отцу. Откровенно говоря, я думаю -- это прескверное дѣло! Я вообще мало знаю о газетахъ, кромѣ того, что подписываюсь на одну въ моемъ графствѣ, которая стоитъ мнѣ пустяки; но знаю, что Лондонская ежедневная газета можетъ разорить человѣка въ нѣсколько недѣль. Что касается до дольщиковъ, я разъ былъ дольщикомъ въ каналѣ, который проходилъ черезъ мое владѣніе на окончательно унесъ у меня 30,000 фунт.! Другіе акціонеры потонули въ немъ, какъ фараонъ и его войско въ Чермномъ морѣ. Но вашъ отецъ ученый; его не надо мучить подобными дѣлами. Я ему многимъ обязанъ. Онъ былъ очень добръ ко мнѣ въ Кембриджѣ, и развилъ во мнѣ вкусъ къ чтенію, чему я одолженъ пріятнѣйшими минутами моей жизни. Такъ, когда вы съ адвокатомъ рѣшите до чего простирается убытокъ, мы вмѣстѣ съ вами посмотримъ, какъ его поисправить. Въ самомъ дѣлѣ, мой юный другъ, у меня нѣтъ жены и дѣтей. И я не несчастный милліонеръ, какъ этотъ бѣдный Кастльтонъ, у котораго столько обязанностей къ обществу, что онъ не можетъ бросить шиллингъ иначе, какъ для общественнаго блага. Идите же, другъ мой, къ адвокату Тривеніона: онъ и мой то же. Славная голова, тонокъ какъ иголка: мистеръ Пикъ, на Большой Ормондской улицѣ; вы увидите его имя на бронзовой доскѣ. Когда онъ опредѣлитъ вамъ сумму потери, мы, молодые вѣтреники, какъ-нибудь поможемъ другъ другу, не говоря ни слова старикамъ.
Какъ полезно для человѣка на всю жизнь встрѣчать въ молодости такіе примѣры ласки и великодушія!
Не къ чему упоминать, что я былъ слишкомъ вѣрный представитель ученой гордости моего отца и его разборчивой независимости ума, почему и не принялъ этаго предложенія: вѣроятно сэръ Седлей, богатый и щедрый, и не воображалъ, къ чему бы вынудило исполненіе его предложенія. Я изъявилъ мою признательность такимъ образомъ, чтобы она понравилась и тронула этиго послѣдняго преемника де-Коверлейевъ, и отъ него отправился къ м. Пику, съ рекомендательной запиской отъ сэра Седлея. Я нашелъ въ м. Пикѣ того человѣка, какого ожидалъ по характеру Тривеніона: проворнаго, немногословнаго, понятливаго, въ вопросахъ и отвѣтахъ; довольно важнаго, нѣсколько методичнаго; не заваленнаго дѣломъ, но имѣвшаго его достаточно, чтобы снискать довѣріе и достигнуть опытности; ни стараго, ни молодаго, ни педанта, подобнаго старому пергаменту, ни модника, съ притязаніями на свѣтскость.
-- Дѣло скверное!-- сказалъ онъ мнѣ: -- тутъ нужна осторожность! Оставьте все это въ моихъ рукахъ на три дня. Не ходите ни къ мистеру Тиббетсъ, ни къ мистеру Пекъ; въ субботу, если зайдете сюда въ 2 ч. по полудни, узнаете мое мнѣніе.
Мистеръ Пикъ взглянулъ на часы, и я взялъ шляпу и вышелъ.
Нѣтъ мѣста восхитительнѣе большой столицы, когда вы расположены въ ней со всѣми удобствами и такъ правильно устроили свое время, что умѣете въ должной пропорціи заняться дѣломъ и удовольствіями. Но та же столица, когда вы пріѣхали въ нее налетомъ, живете въ гостинницѣ, и еще въ гостинницѣ Сити, съ тяжелымъ бременемъ дѣла на умѣ, о которомъ вамъ, въ добавокъ, не суждено слышать цѣлые три дня,-- и съ безпокойнымъ горемъ на сердцѣ, какое было у меня, не дающимъ вамъ возможности ни заняться дѣломъ, ни принять участія въ удовольствіяхъ; та-же столица кажется пустою, утомительною! Она -- замокъ Лѣни, не тотъ, который построилъ Томсенъ, но который нарисовалъ Бекфордъ въ своемъ романѣ: она -- неизмѣримое пространство, по которому вы ходите взадъ и впередъ, она -- необозримая зеленѣющая степь Австраліи, по которой носится полудикій конь: да, эта степь -- лучшій пріютъ для человѣка, у котораго нѣтъ своего крова, и чья рука безпрестанно прижимается къ сердцу, гдѣ столько гнетущаго, однообразнаго горя.
Мистеръ Скилль на слѣдующій вечеръ утащилъ меня въ одинъ изъ небольшихъ театровъ: онъ отъ души смѣялся всему, что видѣлъ и слышалъ. Между тѣмъ какъ съ судорожнымъ насиліемъ я старался также смѣяться, я внезапно узналъ въ одномъ изъ актеровъ лицо, которое прежде гдѣ-то видѣлъ. Пять минутъ спустя, я бросилъ Скилля и былъ въ этомъ странномъ мірѣ, который называется кулисами.
Актеръ былъ слишкомъ занятъ важностію своей роли, и не далъ мнѣ возможности подойдти къ нему до конца пьесы. Но когда пьеса кончилась, я подошелъ къ нему въ ту минуту, какъ онъ принялся дружно дѣлить горшокъ портера съ джентельменомъ въ черныхъ штанахъ и блестящемъ жилетѣ,-- сбиравшимся играть роль несчастнаго отца въ трехъ-актной семейной драмѣ, которою должны были заключиться увеселенія этого вечера.
-- Извините меня,-- сказалъ я; -- но, какъ весьма основательно замѣчаетъ Лебедь: