Леди Эллиноръ вдругъ остановилась и опять посмотрѣла, на меня. Я молчалъ.
-- Можетъ-быть онъ и обвинялъ меня?-- прибавила она, опять краснѣя.
-- Никогда, леди Эллиноръ.
-- Онъ имѣлъ право на это, хотя и сомнѣваюсь я, что обвинилъ-бы меня за дѣло. Однакоже нѣтъ; онъ никогда не могъ оскорбить меня такъ, какъ, давно уже, оскорбилъ м. де-Какстонъ въ письмѣ, котораго горечь обезоруживала всякій гнѣвъ, гдѣ упрекалъ меня, что я кокетничала съ Остиномъ, съ нимъ даже! Онъ, по-крайней-мѣрѣ, не имѣлъ права упрекать меня,-- продолжала леди Эллиноръ горячѣе и презрительно приподнявъ свою губу,-- потому-что, если я и питала сочувствіе къ его необузданной жаждѣ романической славы, это было въ той надеждѣ, что избытокъ жизненности одного брата возбудитъ другаго къ честолюбію, которое сдѣлало-бы пользу его уму и подстрекнуло энергію. Но это теперь все старыя сказки о глупостяхъ и иллюзіяхъ; я скажу только то, что, всякій разъ, когда я думаю о вашемъ отцѣ и даже о дядѣ, я чувствую, что моя совѣсть напоминаетъ мнѣ о долгѣ, который мнѣ хочется заплатить, если не имъ, такъ ихъ дѣтямъ. По этому, съ первой минуты, какъ я увидѣла васъ, повѣрьте мнѣ, ваши интересы, ваша карьера сейчасъ вошли въ число моихъ заботъ. Но я ошиблась, увидѣвъ ваше прилежаніе къ предметамъ серьёзнымъ и вашъ свѣжій и не по лѣтамъ дѣльный умъ; и, вся погруженная въ планы и соображенія, далеко превышающія обыкновенный кругъ домашнихъ занятій женщины, я ни разу не подумала, когда вы поселились у насъ, объ опасности для васъ или Фанни. Вамъ больно, простите меня; надо-же мнѣ оправдаться. Повторяю, что если-бъ у насъ былъ сынъ, который могъ-бы наслѣдовать наше имя и нести бремя, которое свѣтъ возлагаетъ на родившихся для вліянія на судьбы другихъ людей, нѣтъ человѣка, которому-бы и Тривеніонъ и я съ такой охотою ввѣрили счастье дочери, какъ вамъ. Но дочь моя единственная представительница женской линіи и имени отца: одно ея счастье нельзя мнѣ класть на вѣсы, а и ея долгъ, долгъ ея рожденію, карьерѣ благороднѣйшаго изъ патріотовъ Англіи, долгъ ея -- говорю безъ преувеличенія -- къ странѣ, которой посвящена вся эта карьера!
-- Довольно, леди Эллиноръ, довольно: я васъ понимаю. У меня нѣтъ надежды, никогда не было надежды; это было безуміе, оно прошло. И только, какъ другъ, спрашиваю я опять, можно-ли мнь видѣть миссъ Тривеніонъ при васъ, прежде.... прежде нежели отправлюсь я въ эту долгую, добровольную ссылку, для того чтобы -- почемъ знать?-- оставить прахъ мои въ чужой землѣ! Да посмотрите мнѣ въ лицо: вамъ нечего бояться за мою рѣшимость, за мою искренность, за мою честь. Но въ послѣдній разъ, леди Эллиноръ, въ послѣдній! Ужели просьбы мои напрасны?
Леди Эллиноръ была, видимо, неимовѣрно-тронута. Я стоялъ какъ-бы сбираясь упасть на колѣни. Отеревъ свои слезы одной рукой, она нѣжно положила другую мнѣ на голову и тихо произнесла:
-- Умоляю васъ не просить меня; умоляю васъ не видѣться съ моей дочерью. Вы доказали, что вы не эгоистъ; докончите побѣду надъ собой. Что сдѣлаетъ такое свиданье, какъ-бы вы ни были осторожны, какъ не взволнуетъ мою дочь, возмутитъ ея миръ....
-- Не говорите этого: она не раздѣляла моихъ чувствъ.
-- Если-бъ и было противное, можетъ-ли въ этомъ сознаться ея мать? Когда вы вернетесь, всѣ эти сны будутъ забыты; тогда мы можемъ встрѣтиться по старому, я буду вашей второю матерью, и опять ваша карьера будетъ моей заботой; но не думайте, что мы дадимъ вамъ прожить въ этой ссылкѣ столько, сколько вы, по видимому, располагаете. Нѣтъ, нѣтъ: это путешествіе, экскурсія, отнюдь не поѣздка за состояніемъ. Ваше состояніе, ваше счастье -- предоставьте ихъ намъ, когда вы вернетесь!
-- Такъ я не увижу ея больше!-- прошепталъ я, всталъ и молча пошелъ къ окну, чтобъ закрыть лицо. Большія борьбы жизни ограничены мгновеніями. На то, чтобы склонить голову на грудь, чтобы прижать руку къ брови, мы издерживаемъ едва секунду изъ дарованнаго намъ писаніемъ семидесятилѣтія, но какой переворотъ подъ-часъ совершается внутри насъ, покуда эта маленькая песчинка неслышно падаетъ въ клепсидръ.