Было столько грустнаго въ живой позѣ страдальца, что она выражала этѣ слова, какъ-будто произносилъ онъ ихъ устами.
Старый солдатъ! ты велъ себя, какъ храбрый, не на одномъ кровавомъ полѣ; но еслибы я могъ показать свѣту твое мужество, я бы нарисовалъ тебя, какъ видѣлъ въ эту минуту!
Когда я вошелъ, капитанъ взглянулъ на меня, и борьба, изъ которой вышелъ онъ, была написана на его лицъ.
-- Чтеніе принесло мнѣ пользу,-- сказалъ онъ просто, и закрылъ книгу.
Я сѣлъ возлѣ него и положилъ руку на его плечо.
-- Стало нѣтъ хорошихъ извѣстій?-- спросилъ я шопотомъ.
Капитанъ покачалъ головой и приложилъ палецъ къ губамъ.
ГЛАВА VIII.
Не было возможности къ размышленіямъ дяди Роланда примѣшивать разсказъ о происшествіяхъ, возбудившихъ во мнѣ столько безпокойства, потому-что они ни мало не связывались съ его горемъ.
Когда, не находя сна, я, лежа въ постели, припомнилъ о возобновившихся отношеніяхъ Вивіена къ человѣку столь двусмысленному, каковъ былъ Пикокъ, о помѣщеніи имъ послѣдняго въ услугу къ Тривеніону, его заботливости скрыть отъ меня перемѣну имени и короткость въ домѣ, куда я прежде предлагалъ ему представить его,-- фамильярность, съ которою Пикокъ объяснялся съ горничною миссъ Тривеніонъ, ихъ разговоръ, хотя и объясненный, но все-же подозрительный, а пуще всего мои грустныя воспоминанія о недремлющемъ честолюбіи и далеко не надежныхъ правилахъ Вивіена, впечатлѣніи, произведенномъ на него нѣсколькими словами о богатствѣ Фанни; всѣ этѣ мысли одна за другою до того одолѣли меня и измучили въ темнотѣ ночи, что я просилъ у судьбы послать мнѣ на помощь человѣка болѣе меня опытнаго въ дѣлахъ жизни и который посовѣтывалъ-бы мнѣ, на что рѣшиться. Долженъ-ли я былъ предупредить леди Эллиноръ? и о чемъ? о характерѣ-ли слуги или о намѣреніяхъ ложнаго Гауера? Противъ перваго я могъ сказать, если не много положительнаго, однакоже довольно и на столько, чтобы заставить благоразуміе удалитъ его. Но о Гауерѣ или Вивіенѣ, что могъ сказать я такое, не измѣнивъ его довѣренности, которой впрочемъ онъ никогда ко мнѣ не оказывалъ,-- вѣрнѣе, тѣмъ изъявленіямъ дружбы, которыми добровольно осыпалъ я его самъ? Быть-можетъ онъ уже открылъ Тривеніону всѣ свои настоящія тайны; если-же нѣтъ, я могъ дѣйствительно разрушить его предположенія объясненіемъ псевдонимовъ, подъ которыми онъ скрывался. Но откуда являлось это желаніе открывать и предостерегать? Изъ подозрѣній, которыхъ я и самъ не умѣлъ анализировать, подозрѣній большею частью уже довольно объясненныхъ. При всемъ томъ, когда встало утро, я былъ въ нерѣшимости, что дѣлать, и, увидѣвъ на лицѣ Роланда выраженіе такой грустной заботы, что не благоразумно было-бы приступать къ нему со всѣмъ этимъ дѣломъ, я вышелъ изъ дома, надѣясь, что на свѣжемъ воздухѣ соберусь съ мыслями и разрѣшу задачу, меня затруднявшую. Не мало было мнѣ еще хлопотъ о предстоявшемъ отъѣздѣ, и, вмѣстѣ съ исполненіемъ порученій Больдинга, онѣ должны были занять меня на нѣсколько часовъ. Исправивъ кое-какія дѣла, я замѣтилъ, что направляю путь мой къ западу: оказалось, что я механически пришелъ къ полурѣшимости отправиться къ леди Эллиноръ и, не подавая ей ни малѣйшаго вида, разспросить ее и о Гауерѣ и о новомъ слугѣ.