Глухой стонъ вырвался у Роланда. Я почелъ его за выраженіе его сочувствія ко мнѣ, и сжалъ его руку: она была холодна, какъ у мертваго.
ЧАСТЬ ПЯТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА I.
Во всемъ случившемся ничто не оправдывало подозрѣній, которыми я мучился, кромѣ впечатлѣнія, произведеннаго на меня характеромъ Вивіена.
Читатель, не случалось ли тебѣ въ молодости, когда вообще такъ легко и беззаботно сближаешься, сойдтися съ человѣкомъ, котораго привлекательныя и блестящія качества не затемнили въ тебѣ природнаго отвращенія къ его слабостямъ или порокамъ и твоей способности понимать ихъ, и, въ этомъ возрастѣ, когда мы поклоняемся всему хорошему, даже когда сами впадаемъ въ погрѣшности и восторгаемся благороднымъ чувствомъ или добродѣтельнымъ поступкомъ, ты принималъ живое участіе въ борьбѣ между дурными началами твоего сверстника, которыя тебя отъ него отталкивали, и хорошими, которыя влекли къ нему? Ты, можетъ-быть, на время потерялъ его изъ виду; вдругъ ты слышишь, что онъ сдѣлалъ что-нибудь выходящее изъ общаго порядка добрыхъ или дурныхъ дѣлъ, и въ обоихъ случаяхъ, будь его дѣло доброе или дурное, ты мысленно перебѣгаешь прежнія воспоминанія и восклицаешь: "именно, только онъ и могъ это сдѣлать?"
Вотъ что я чувствовалъ въ отношеніи къ Вивіену. Отличительныя черты его характера были страшная способность соображенія и неудержимая смѣлость, качества, ведущія къ славѣ или безславію, смотря по тому, до какой степени развито нравственное чувство и какъ направлены страсти. Еслибы я увидѣлъ приложеніе этихъ двигателей къ доброму дѣлу и другіе не рѣшились-бы приписать его Вивіену, я-бы воскликнулъ: "это онъ: доброе начало одержало верхъ!" Съ такою-же (увы! еще съ большей) поспѣшностью, когда дѣло было дурное и дѣятель также еще былъ неизвѣстенъ, я почувствовалъ, что этѣ качества обличили человѣка, и что побѣда осталась за дурнымъ началомъ.
Много миль и много станцій проѣхали мы по скучному, нескончаемому сѣверному шоссе. Я разсказалъ моему спутнику яснѣе прежняго, что именно заставляло меня опасаться; капитанъ сначала вслушивался жадно, потомъ вдругъ остановилъ меня:
-- Тутъ можетъ и не быть ровно ничего!-- сказалъ, онъ,-- сэръ, мы должны быть мужчинами; наши головы должны остаться свѣжи, а мысли свѣтлы: постойте!
Больше онъ не хотѣлъ говорить и забился вглубь кареты, а когда наступила ночь, онъ, казалось, заснулъ. Я сжалился надъ его усталостью и молча переносилъ мои мученья. На каждой станціи мы слышали о тѣхъ, кого преслѣдовали. На первой станціи или на первыхъ двухъ мы опоздали меньше нежели на часъ; но, по мѣрѣ того какъ подвигались впередъ, мы стали все больше и больше отставать отъ нихъ, не смотря на щедроты, расточаемыя нами почтарямъ. Наконецъ мнѣ пришло въ голову, что мы сравнительно подвигаемся такъ медленно только потому, что на каждой станціи мѣняемъ и экипажъ и лошадей; когда я сказалъ объ этомъ Роланду, онъ вызвалъ хозяина гостинницы, (мы около полуночи смѣняли лошадей) и заплатилъ ему за право удержать экипажъ до конца путешествія. Это было такъ мало похоже на обыкновенную бережливость Роланда въ отношеніи къ моимъ деньгамъ или своимъ собственнымъ, и такъ мало оправдывалось нашими средствами, что я нехотя вздумалъ-бы я о отговориться отъ такой издержки.
-- Знаете, отчего я былъ скупъ?-- спросилъ Роландъ спокойно,