Вивіенъ со злостью взглянулъ на меня и съ горечью на отца и, какъ-бы отказываясь отъ своей просьбы, сказалъ:
-- Хорошо-же! Я буду говорить даже въ присутствіи тѣхъ, которые такъ строго судятъ меня.
Онъ остановился и, придавши своему голосу выраженіе страсти, которое въ самомъ дѣлѣ могло-бы показаться трогательнымъ, если-бъ его проступокъ внушалъ менѣе отвращенья, продолжалъ, обращаясь къ Фанни:
-- Сознаюсь, что, когда я въ первый разъ увидѣлъ васъ, я можетъ-быть и мечталъ о любви, какъ честолюбивый бѣднякъ думаетъ о пути къ богатству и власти. Но этѣ мысли исчезли, и въ моемъ сердцѣ осталась одна безумная любовь. Я былъ какъ въ бреду, когда я соображалъ всю эту продѣлку. Неужели вы, которыя, по-крайней-мѣрѣ въ этомъ видѣніи, были моею, неужели вы, въ самомъ дѣлѣ, на вѣки для меня потеряны?
Въ голосѣ и пріемахъ этаго человѣка было что-то такое, происходившее или отъ самаго искуснаго притворства или отъ истиннаго, но извращеннаго чувства, что, по моему, непремѣнно должно было отозваться въ сердцѣ женщины, если она когда-нибудь любила его, какъ-бы она ни была оскорблена имъ; вотъ почему я обратилъ на миссъ Тривеніонъ холодный и пытливый взглядъ. Когда она въ страхѣ обернулась, ея глаза нечаянно встрѣтилась съ моими, и мнѣ кажется, что она поняла мои сомнѣнья: она глядѣла на меня какъ-бы съ грустнымъ упрекомъ, послѣ чего ея губы гордо стянулись, какъ у матери, и я въ первый разъ увидѣлъ на ея лицѣ выраженіе гнѣва.
-- Хорошо, что вы сказали все это при другихъ; при нихъ-же я заклинаю васъ чсстью, которую сынъ этаго джентельмена можетъ мгновенно забыть, но на чей призывъ онъ не можетъ остаться глухъ, я умоляю васъ сказать: подала-ли вамъ я, Фанни Травеніонъ, дѣломъ, словомъ или знакомъ, какой-нибудь поводъ надѣяться, что я отвѣчаю на чувство, которое вы, какъ говорите, питали ко мнѣ, или что я согласна на ваше покушеніе овладѣть мною?
-- Нѣтъ!-- сказалъ Вивіенъ не запинаясь, при чемъ губы его дрожали -- нѣтъ! Но когда я любилъ васъ такъ глубоко, когда я отдавалъ всю мою будущность за одинъ удобный случай съ глаза на глазъ признаться вамъ въ этомъ, я не думалъ, что такая любовь заслужитъ только презрѣніе и гнѣвъ. Ужели сотворенъ я такъ бѣдно природою, что мнѣ никогда не отвѣтятъ любовью на мою любовь? Развѣ я по рожденію недостоинъ породниться съ знатью? Послѣднее, по-крайней-мѣрѣ, долженъ-бы опровергнутъ этотъ джентельменъ, который позаботился внушить мнѣ, что мое происхожденіе оправдываетъ самыя смѣлыя надежды и сулитъ безграничное честолюбіе. Мои надежды, мое честолюбіе -- были вы. Миссъ Тривеніонъ, правда, что я-бы пренебрегъ всѣми законами свѣта и всѣми врагами, кромѣ того, который теперь передо мной, чтобы владѣть вами! Да, повѣрьте, повѣрьте, что еслибъ я дошелъ до того, къ чему стремился, вамъ не пришлось-бы каяться въ вашемъ выборѣ; имя, за которое я не благодарю моего отца, не сдѣлалось-бы предметомъ презрѣнія ни той женщины, которая-бы простила мнѣ мою смѣлость, ни того, кто теперь увеличиваетъ мое горе и проклинаетъ меня въ моемъ отчаяніи.
Роландъ не пытался прерывать сына ни однимъ словомъ; напротивъ того, онъ съ какимъ-то лихорадочнымъ напряженіемъ, которому я, втайнѣ, сердечно сочувствовалъ, казалось, ловилъ каждый слогъ, хоть немного смягчавшій нанесенную обиду, или даже оправдывавшій низость употребленныхъ средствъ болѣе-возвышенными цѣлями. Но, когда сынъ заключилъ несправедливыми упреками и выраженіемъ страшнаго отчаянія, оправданіе, обличавшее его въ неизмѣнной гордости, извращенномъ краснорѣчіи, и совершенномъ непониманіи начала чести, боготворимаго отцомъ, Роландъ закрылъ рукою глаза, которые передъ тѣмъ, какъ-бы очарованный, уставилъ на ожесточеннаго преступника, и, притянувъ опять къ себѣ Фанни, сказалъ:
-- Его дыханіе отравляетъ воздухъ, которымъ должны дышать невинность и добродѣтель. Онъ говоритъ, что въ этомъ домѣ все повинуется его приказаніямъ, такъ за чѣмъ-же намъ оставаться здѣсь?.... Пойдемте! -- Онъ пошелъ къ двери вмѣстѣ съ Фанни.
Между тѣмъ шумъ внизу утихъ, но послышались шаги. Вивіенъ подбѣжалъ и сталъ передъ нами: