Не довѣряя, можетъ-быть, больше самому себѣ, онъ переломилъ себя и поспѣшно вышелъ изъ комнаты.
Мы молча пошли за нимъ. Въ концѣ корридора, дверь, которую мы не заперли, вдругъ захлопнулась съ шумомъ.
Когда этотъ звукъ дошелъ до меня, во мнѣ родилось такое сильное сознаніе одиночества, въ которомъ остался Вивіенъ, такой страхъ за то, что его сильныя страсти родятъ въ немъ (въ этомъ отчаянномъ положеніи) какой-нибудь ужасный порывъ, что я невольно остановился и побѣжалъ опять къ той комнатѣ. Такъ какъ замокъ былъ ужь прежде сломанъ, то мнѣ ничто не помѣшало войдтм. Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и увидѣлъ картину такого страданія, какую представятъ себѣ только видѣвшіе то горе, которое не можетъ быть разсѣяно разсудкомъ, которому ничто не представляетъ утѣшеній! Гордость, повергнутая въ прахъ; честолюбіе, разбитое въ дребезги; любовь (или то чувство, которое ошибочно принималось за нее), какъ пыль, развѣянная по вѣтру; жизнь, съ перваго шага лишенная самыхъ священныхъ связей, оставленная самымъ вѣрнымъ проводникомъ; стыдъ, мучимый желаніемъ мести; раскаянье, которому чужда молитва: все это соединялось, но не смѣшивалось въ ужасномъ зрѣлищѣ сына-преступника.
А мнѣ было только двадцать лѣтъ, и сердце мое въ теплой атмосферѣ счастливой домашней жизни еще сохранило ребяческую нѣжность, и я любилъ этого человѣка и тогда уже, когда считалъ его чужимъ, а это былъ сынъ Роланда! Онъ лежалъ и бился на полу; при видѣ его отчаянья, я забылъ все: я бросился къ нему, обнялъ его, и какъ онъ ни отталкивалъ меня, я шепталъ ему:
-- Успокойтесь, успокойтесь.... жизнь долга! Вы искупите прошедшее, сотрете пятно, и отецъ еще благословитъ васъ!
ГЛАВА II.
Я недолго пробылъ съ моимъ несчастнымъ двоюроднымъ братомъ, но все-же думалъ, что карета лорда Кастльтона ужь уѣхала изъ гостинницы; поэтому, когда, проходя черезъ сѣни, увидѣлъ, что она стояла у подъѣзда, я испугался за Роланда: его волненье могло кончиться какимъ-нибудь припадкомъ. Опасенія мои оказались основательны. Въ комнатѣ, гдѣ мы сперва нашли двухъ женщинъ, я увидѣлъ Фанни, стоявшую на колѣняхъ возлѣ стараго солдата; она мочила ему виски; лордъ Кастльтонъ перевязывалъ ему руку, а камердинеръ маркиза, присоединявшій къ прочимъ своимъ достоинствамъ искусство фершела, обтиралъ клинокъ перочиннаго ножа, служившаго ему ланцетомъ. Лордъ Кастльтонъ кивнулъ мнѣ головой.
-- Не безпокоитесь,-- сказалъ онъ,-- это былъ легкій обморокъ.... мы пустили ему кровь. Теперь онъ внѣ опасности; посмотрите, онъ приходитъ въ память.
Когда Роландъ открылъ глаза, онъ посмотрѣлъ на меня робкимъ, вопрошающимъ взглядомъ. Я, улыбаясь, поцѣловалъ его въ лобъ и съ чистой совѣстью шепнулъ ему нѣсколько словъ, которыя не могли не утѣшить отца и христіанина.
Спустя нѣсколько минутъ мы оставили этотъ домъ. Карета лорда Кастльтона была двумѣстная: онъ сперва усадилъ въ нее миссъ Тривеніонъ и Роланда, а самъ спокойно усѣлся на задкѣ и пригласилъ меня сѣсть съ нимъ рядомъ, такъ какъ тутъ было довольно мѣста для обоихъ. (Его человѣкъ отправился впередъ на одной изъ тѣхъ лошадей, на которыхъ пріѣхали мы съ Роландомъ). Мы не стали говорить: Лордъ Кастльтонъ былъ въ сильномъ волненіи, а у меня какъ-то не вязались слова.