Когда мы пріѣхали въ гостинницу, миль на шесть дальше, гдѣ лордъ Кастльтонъ перемѣнилъ лошадей, онъ настоялъ на томъ, чтобы Фанни отдохнула нѣсколько часовъ: она, въ самомъ дѣлѣ, выбилась изъ силъ.
Я проводилъ дядюшку въ его комнату; на слова мои о раскаяніи его сына, онъ только пожалъ мнѣ руку, пошелъ въ самой дальній уголъ горницы и тамъ опустился на колѣна. Когда онъ всталъ, онъ былъ послушенъ и сговорчивъ, какъ ребенокъ. Онъ далъ мнѣ раздѣть себя, легъ въ постель, отвернулъ лицо отъ свѣта и послѣ нѣсколькихъ тяжелыхъ вздоховъ, казалось, тихо и сладко заснулъ. Я прислушивался къ его дыханію, покуда оно не стало тихо и ровно; тогда я вышелъ въ общую комнату, гдѣ остался лордъ Кастльтонъ, который просилъ меня придти туда.
Маркизъ, задумчивый и печальный, сидѣлъ передъ каминомъ.
-- Я радъ, что вы пришли -- сказалъ онъ, давая мнѣ мѣсто подъ навѣсомъ камина -- потому-что, увѣряю васъ, мнѣ давно не было такъ грустно. Мы многое должны объяснить другъ другу. Начните вы пожалуйста; говорятъ, звукъ колокола разгоняетъ громовыя тучи; ничто такъ не разгонитъ тучи, которыя набѣгаютъ на душу, когда мы думаемъ о нашихъ проступкахъ и о назначеніи другихъ, какъ голосъ прямаго, честнаго человѣка.... Но простите меня.... этотъ молодой человѣкъ вашъ родственникъ.... сынъ вашего добраго дядюшки! Можетъ-ли это быть?
Мои объясненія лорду Кастльтонъ были поневолѣ коротки и неполны. Разрывъ между Роландомъ и его сыномъ, незнаніе причинъ его, убѣжденіе въ смерти послѣдняго, случайная встрѣча съ мнимымъ Вивіеномъ, участіе, принятое въ немъ мною, мысль, что онъ воротился туда, гдѣ, думали мы, его семейство, успокоившая меня насчетъ его будущности, обстоятельства, родившія во мнѣ подозрѣніе, оправданное результатомъ: все это было разсказано очень скоро.
-- Извините меня,-- сказалъ маркизъ, прерывая меня -- неужели въ вашей дружбѣ съ человѣкомъ, который даже по вашимъ собственнымъ пристрастнымъ словамъ такъ мало похожъ на васъ, вамъ никогда не приходило на мысль, что вы наткнулись на вашего двоюроднаго брата?
-- Такая мысль никогда не могла придти мнѣ въ голову.
Здѣсь я долженъ замѣтить, что, хотя читатель при первомъ появленіи Вивіена можетъ-быть и отгадалъ эту тайну, но проницательность читателя совершенно различна отъ прозорливости человѣка, который самъ участвуетъ въ передаваемомъ происшествіи; что я напалъ на одно изъ тѣхъ странныхъ стеченій обстоятельствъ въ романѣ дѣйствительной жизни, которыхъ читатель ищетъ и выжидаетъ въ продолженіи разсказа, этого я не имѣлъ права предположить по многимъ разнообразнымъ причинамъ. Не было ни малѣйшаго семейнаго сходства между Вивіеномъ и кѣмъ-бы то ни было изъ его родственниковъ, и такъ-ли или иначе все-же я представалъ себѣ сына Роланда и съ наружностію и съ характеромъ совершенно-другими. Мнѣ казалось не возможнымъ чтобы мой двоюродной братъ обнаруживалъ такъ мало любопытства узнать что-нибудь о нашихъ общихъ семейныхъ дѣлахъ; чтобы онъ оказывалъ такъ мало вниманія, даже скучалъ, когда я говорилъ о Роландѣ, и ни словомъ ни особеннымъ выраженіемъ голоса никогда не высказалъ своего сочувствія къ роднѣ. Къ тому-же другое мое предположеніе было такъ правдоподобно, что онъ сынъ полковника Вивіена, чьимъ именемъ онъ и называлъ себя. А это письмо съ почтовымъ штемпелемъ "Годальмингъ!" А мое убѣжденіе въ смерти моего двоюроднаго брата! Даже теперь меня не удивляетъ, что эта мысль тогда не пришла мнѣ въ голову.
Я прекратилъ исчисленіе всѣхъ этихъ оговорокъ моей тупости, увидѣвъ, что прекрасный лобъ лорда Кастльтонъ сталъ морщиться: онъ воскликнулъ:
-- Сколько разъ онъ долженъ былъ быть обманутъ, чтобы сдѣлаться такимъ искуснымъ обманщикомъ!