"Любезный Сынъ!
"Не нужно говорить тебѣ какія препятствія пришлось побѣждать мнѣ, ни повторять всѣ средства, которыя, дѣйствуя по твоимъ справедливымъ внушеніямъ, употребилъ я на то, чтобы пробудить чувства давно уснувшія или смутныя, и заглушить другія спозаранку дѣятельныя и сильно развившіяся. Все зло состояло въ слѣдующемъ: въ одномъ лицѣ были совмѣщены знаніе человѣка взрослаго во всемъ дурномъ и незнаніе ребенка во всемъ хорошемъ. Какая неимовѣрная острота въ дѣлахъ чисто-житейскихъ! Какая грубая и непостижимая тупость въ отвлеченныхъ понятіяхъ о правомъ и неправомъ! То я напрягаю весь бѣдный умъ мой, чтобы помочь ему въ борьбѣ съ запутанными тайнами общественной жизни, то вожу непокорные пальцы по букварю самыхъ очевидныхъ нравственныхъ правилъ. Здѣсь іероглифы, тамъ буквы какъ на вывѣскахъ! Но покуда есть въ человѣкѣ способность къ привязанности, все еще можно дѣйствовать на его натуру. Надо смести весь соръ, которымъ завалена она, пробить дорогу къ этой натурѣ, и начать воздѣлыванье сызнова: это средство единственное.
"Постепенно я нашелъ эту дорогу, терпѣливо дождавшись, покуда грудь, довольная своимъ отдыхомъ, выбросила весь свои мусоръ, ни раза не ворча, не дѣлая даже упрековъ, повидимому сочувствуя ему и стараясь, чтобы онъ, выражаясь словами Сократа, осудилъ самъ себя. Когда я увидѣлъ, что онъ уже не боится меня, что мое общество сдѣлалось для него удовольствіемъ, я предложилъ ему небольшое путешествіе, не сказавъ куда.
"Избѣгая, какъ можно болѣе, большую сѣверную дорогу (потому-что я, ты и самъ догадываешься, боялся подлить масла на огонь), а гдѣ это оказывалось невозможнымъ, путешествуя ночью, я довелъ его въ окрестности старой башня. Я не хотѣлъ вводить его подъ эту кровлю; но ты знаешь небольшую гостинницу, въ трехъ миляхъ отъ рѣки, гдѣ еще есть форели: въ ней-то поселились мы.
"Я привелъ его въ селеніе, не говоря никому, кто онъ. Я заходилъ съ нимъ въ хижины и наводилъ рѣчь на Роланда. Ты знаешь, какъ обожаютъ твоего дядю; ты знаешь, какіе анекдоты о его рыцарской горячей юности, о его доброй и благотворительной старости сыплются съ болтливыхъ устъ! Я заставилъ его смотрѣть собственными глазами, слушать собственными ушами, какъ любятъ и уважаютъ Роланда всѣ знающіе его, кромѣ его роднаго сына. Потомъ я водилъ его по развалинамъ (все-таки не давая ему войдти въ домъ), потому-что этѣ развалины ключъ къ характеру Роланда: глядя на нихъ объясняешь себѣ трогательную слабость его фамильной гордости. Тамъ на мѣстѣ, не трудно отличить это чувство отъ нахальнаго высокомѣрія счастливцевъ этого міра, и понять, что оно немного превышаетъ простое уваженіе къ смерти, нѣжное поклоненіе могилѣ. Мы садились на грудахъ камней поросшихъ мохомъ, и тутъ-то объяснялъ я ему, чѣмъ Роландъ былъ въ молодости и что мечталъ онъ найти въ томъ, кто будетъ его сыномъ. Я показывалъ ему могилы его предковъ, и объяснялъ ему, почему онѣ были священны въ глазахъ Роланда. Много уже успѣлъ я сдѣлать, когда онъ изъявилъ желаніе войдти въ домъ, который долженъ былъ принадлежать ему, но мнѣ не трудно было заставить его самого отвѣчать на это требованіе, словами:
"-- Нѣтъ, мнѣ надо сначала сдѣлаться достойнымъ этого!
"Потомъ, ты-бы засмѣялся, злой сатирикъ, если-бы послушавъ, какъ объяснялъ я этому остроумному юношѣ, что мы, простые люди, понимаемъ подъ словомъ home, сколько въ этомъ понятіи истины и довѣрія, простой святости, неимовѣрнаго счастья, которое относится къ свѣту, какъ совѣсть къ уму человѣческому. Послѣ этого я завелъ рѣчь о его сестрѣ, которую до-тѣхъ-поръ онъ едва-ли называлъ когда, и о которой, повидимому, мало заботился. Я ввелъ ея образъ, чтобъ прикрасить образъ отца и пополнить картину семейнаго счастья. Вы знаете, сказалъ я, что еслибы Роландъ умеръ, обязанность ея брата -- замѣнить его мѣсто, защищать ея невинность, ея имя. Стало-быть доброе имя что-нибудь значитъ. Стало-быть отецъ вашъ не даромъ такъ высоко цѣнитъ его. Вы-бы любили ваше имя, еслибы знали, что сестра гордится поддержать его!
"Покуда мы говорили, неожиданно прибѣжала Бланшь, и бросилась въ мои объятія. Она посмотрѣла на него какъ на чужаго, но я видѣлъ, что колѣнки его задрожали. Она кажется ужъ собиралась протянуть ему руку, но я удержалъ ее. Неужели я былъ жестокъ? Такъ подумалъ онъ по-крайней-мѣрѣ. Отпустивъ ее, я отвѣчалъ на его. упрекъ:
"-- Ваша сестра часть дома. Если вы считаете себя достойнымъ принадлежать къ нему, идите предъявить ваши права: я ничего не имѣю противъ этого.
"-- У ней глаза моей матери,-- сказалъ онъ, и отошолъ.