Я знаю, что въ юности, въ предразсудкѣ о первой любви, мы бываемъ расположены вѣрить, что единственное счастье -- любовь и обладаніе любимымъ предметомъ. Но я смѣло утверждаю, что, когда дядя открылъ мнѣ свои объятья и назвалъ меня надеждой своей старости, опорой своего дома, въ то время, какъ сладкіе звуки похвалъ отца все еще раздавались въ моемъ слухѣ, я смѣло утверждаю, что я испыталъ блаженство болѣе полное, нежели еслибы Тривеніонъ положилъ руку Фанни въ мою и сказалъ: "она ваша."
Дѣло было рѣшено, день отъѣзда назначенъ. Безъ сожалѣнія написалъ я къ Тривеніону, и отказался отъ его предложеній. Эта жертва была вовсе не такъ велика, если даже отложить въ сторону весьма-понятную гордость, которая сначала подвинула меня, какъ покажется она инымъ, потому-что, при моемъ довольно-безпокойномъ характеръ, я все время моей жизни стремился не къ тѣмъ цѣлямъ, которыхъ домогаются ставящіе на границахъ честолюбія изображенія двухъ земныхъ идоловъ, власти и знатности. Развѣ не былъ я за сценой, развѣ не видѣлъ я, сколькихъ радостей стоило Тривеніону домогательство власти, какъ мало счастья знатность дала человѣку подобно лорду Кастльтонъ, обладавшему столькими счастливыми свойствами? Между-тѣмъ первая изъ этѣхъ натуръ было столько-же рождена для власти, сколько послѣдняя для знатности! Удивительно, съ какою щедростью провидѣнье вознаграждаетъ за частныя обиды фортуны. Независимость или благородное стремленіе къ ней; привязанность съ ея надеждами и сокровищами; жизнь съ помощью искусства, только приспособленная лучше показать природу, въ которой физическія удовольствія чисты и здоровы, гдѣ нравственныя способности развиваются соотвѣтственно съ умственными, и сердце въ ладу съ головой: будто-бы это пустая цѣль для честолюбія, и будто-бы она такъ недосягаема для человѣка, "Познай самаго себя," говоритъ древняя философія. "Усовершенствуй самаго себя," говоритъ новая. Главная цѣль временнаго гостя міра не въ томъ, чтобы истратить всѣ свои страсти и способности на видимыя вещи, которыя онъ оставитъ за собою; онъ обязанъ воздѣлывать внутри себя то, что можетъ онъ взять съ собою въ вѣчность. Мы всѣ здѣсь похожи на школьниковъ, которыхъ жизнь начинается тамъ, гдѣ кончается школа; наши битвы съ школьными товарищами, игрушки, которыя мы дѣлили съ ними, имена, которыя вырѣзывали высоко или низко на стѣнахъ, на столахъ -- долго-ли объ всемъ этомъ помнимъ мы впослѣдствіи? По мѣрѣ того, какъ будутъ копиться надъ нами новыя событія, могутъ-ли прежнія проноситься въ памяти иначе, нежели улыбкой или вздохомъ? Оглянитесь на ваши школьные годы, и отвѣчайте?
ГЛАВА XI.
Съ предыдущей главы прошло двѣ недѣли: въ послѣдній разъ на долгое время провели мы ночь на англійской землѣ. Вечеръ: Вивіенъ допущенъ къ свиданью съ отцомъ. Они пробыли вмѣстѣ болѣе часа, и мы съ отцомъ не рѣшились мѣшать имъ. Но часы бьютъ; ужъ поздно, корабль отправляется съ ночи, пора намъ ѣхать. Дверь тихо отворяется, тяжолые шаги спускаются по лѣстницѣ: отецъ опирался на руку сына. Посмотрѣли-бы вы, какъ робко сынъ поддерживаетъ невѣрную походку отца. Когда свѣтъ упалъ на ихъ лица, я увидѣлъ слезы на глазахъ Вивіена; выраженіе Роланда казалось спокойно и счастливо. Счастливо! въ ту минуту, когда онъ разстается съ сыномъ и можетъ-быть навсегда? Да, счастливо, потому-что онъ въ первый разъ нашелъ сына, и онъ не думаетъ ни о годахъ, ни объ отсутствіи, ни о возможности смерти, а благодаритъ божье милосердіе и утѣшается неземной надеждой. Если вы удивляетесь, почему Роландъ счастливъ въ такое время, стало-быть по пустому старался я заставить его дышать, жить и двигаться передъ вами!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы на кораблѣ; поклажа наша пріѣхала прежде насъ. Я имѣлъ время, съ помощью плотника, сколотить въ трюмѣ каюты для Вивіена, Гая-Больдинга и меня; чтобы какъ можно скорѣе отложить въ сторону наши европейскія джентельменскія привычки, по совѣту Тривеніона, мы взяли мѣста низшаго разряда для сбереженія нашихъ финансовъ. Сверхъ того мы имѣли то удобство, что находились между своими; наши Кумберланцы окружали насъ въ одно и то-же время и какъ друзья и какъ слуги.
Мы на кораблѣ, и въ послѣдній разъ взглянули на тѣхъ, кого покидаемъ, и стоимъ на палубѣ, опираясь одинъ о другаго. Мы на кораблѣ, и отъ столицы, то близко, то далеко, еще смотрятъ на насъ огни; въ небѣ взошли звѣзды, привѣтливыя и свѣтлыя, какъ нѣкогда для первобытныхъ мореходцевъ. Странные звуки, грубые голоса, трескъ снастей, по временамъ вопли женщинъ, все это мѣшается съ ругательствами матросовъ. Вотъ первый взмахъ и качка судна, грустное чувство изгнанія закрадывается тѣмъ болѣе, чѣмъ далѣе корабль подвигается по водѣ. Мы все стояли, смотрѣли и слушали, безмолвно и безсознательно прижимаясь другъ къ другу.
Ночь стемнѣла, городъ исчезъ изъ вида: не осталось ни одного луча изъ миріады его огней! Рѣка дѣлалась шире и шире. Какой поднялся холодный вѣтеръ! ужъ не дыханіе-ли это моря? Звѣзды поблѣднѣли, мѣсяцъ зашолъ, и теперь какъ грустно смотрѣли волны передъ утреннимъ свѣтомъ! Мы вздрогнули, посмотрѣли другъ на друга, пробормотали что-то такое, что было не самою искреннею мыслью нашихъ сердецъ, и полѣзли въ наши каюты, въ увѣренности, что не для сна. А сонъ все-таки пришолъ тихъ и сладокъ. Океанъ качалъ изгнанниковъ какъ на груди матери....