Занавѣсъ опущенъ. Отдохните, достойные слушатели; пусть каждый говоритъ съ своимъ сосѣдомъ. Вы, миледи, въ вашей ложѣ, возьмите зрительную трубку, и смотрите вокругъ себя. Ты, счастливая мать двушиллинговой галлереи, побалуй апельсинами маленькаго Тома и хорошенькую Салли! Вы, мои добрые сидѣльцы и мастеровые, сидящіе въ райкѣ, беритесь за орѣхи! И вы, сильные, важные, почтенные господа перваго ряда партера, опытные критики и старые отъявленные театралы, покачивающіе головами при появленіи новыхъ актеровъ и сценическихъ произведеній, твердо стоящіе за вѣрованія вашей юности (за что вамъ честь и слава!) и убѣжденье, что мы на цѣлую голову не доросли до нашихъ предковъ-великановъ, смѣйтесь или браните, какъ хотите, покуда занавѣсъ закрываетъ отъ васъ сцену. Вамъ нужно развлеченіе, почтенные зрители, потому-что междудѣйствіе длинно. Всѣмъ актерамъ надо перемѣнить костюмы: машинисты хлопочатъ, вставляя виды новаго міра по назначеннымъ мѣстамъ; въ великомъ презрѣніи къ единству времени и мѣста, вы удостовѣритесь изъ афишки, что мы имѣемъ большую надобность въ вашемъ воображеніи. Васъ просятъ предположить, что мы постарѣли на пять лѣтъ съ-тѣхъ, поръ какъ вы послѣдній разъ видѣли насъ на подмосткахъ. Пять лѣтъ! авторъ въ особенности совѣтуетъ намъ, въ помощь этому предположенію, оставить занавѣсъ опущеннымъ между лампами и сценой дольше обыкновеннаго.
Играйте, скрипки и турецкіе барабаны! срокъ прошолъ. Бросьте свистокъ, молодой человѣкъ! шляпы долой въ партерѣ! Музыка кончена, занавѣсь поднимается; смотрите прямо передъ собою.
Чистая, свѣтлая, прозрачная атмосфера, свѣтлая и блестящая какъ на Востокѣ, но здоровая и укрѣпляющая какъ воздухъ Сѣвера; широкая и красивая рѣка, катящая свои волны по пространнымъ и тучнымъ долинамъ; тамъ въ дали разстилаются обширные, вѣчнозеленѣющіе лѣса, и пологіе скаты разнообразятъ прямую линію безоблачнаго горизонта; взгляните на пастбища, не хуже аркадскихъ, съ сотнями и тысячами овецъ? Тирсисъ и Меналкъ съ трудомъ сосчитали-бы ихъ, и не досугъ, боюсь я, было-бы имъ воспѣвать здѣсь Дафну. Но увы! Дафны здѣсь рѣдки: по этимъ пастбищамъ не рѣзвится ни одна нимфа съ гирляндой и посохомъ.
Смотрите теперь на-право, ближе къ рѣкѣ: отрѣзанный низенькой изгородой отъ тридцати акровъ земли, назначенныхъ не для выгодъ, (которыя здѣсь получаются отъ барановъ), а для удовольствія или удобства, представляется вамъ садъ. Не глядите такъ сердито на это первобытное садоводство: такіе сады рѣдкость въ Австраліи. Я сомнѣваюсь, чтобы герцогъ Девонширскій съ такой-же гордостью смотрѣлъ на свою знаменитую теплицу, гдѣ можно разъѣзжать въ экипажахъ, съ какою сыны Австраліи смотрятъ на растенія и цвѣты, которые вѣять на нихъ воспоминаніемъ отечества. Идите дальше, и взгляните на эти патріархальные палаты: онѣ деревянныя, ручаюсь вамъ, но развѣ не всегда палаты тотъ домъ, который мы строимъ своими руками? Строили-ли вы когда-нибудь въ дѣтствѣ? Владѣльцы этого дворца вмѣстѣ съ тѣмъ владѣльцы всей земли, на сколько обнимаетъ ее ваше зрѣніе, и этихъ безчисленныхъ стадовъ, но, что всего лучше, они владѣютъ здоровьемъ, которому-бы позавидовалъ допотопный жилецъ нашей планеты, и нервами, до того укрѣпленными отъ привычки укрощать лошадей, пасти скотъ, драться съ туземцами, то преслѣдуемыми ими то преслѣдующихъ ихъ на жизнь или смерть, что если и волнуютъ груди царей Австраліи какія-нибудь страсти, во всякомъ случаѣ страхъ вычеркнутъ изъ ихъ списка.
Посмотрите, кое-гдѣ на ландшафтѣ, поднимаются простыя хижины, подобныя жильямъ владѣльцевъ: въ нихъ живутъ грубые и дикіе помощники ихъ труда: изобиліе и надежда, рука всегда щедро-открытыя, но твердая, глазъ зоркій, но справедливый -- содержатъ ихъ въ повиновеніи.
Но вотъ изъ этихъ лѣсовъ, по зеленѣющей долинѣ, скачетъ, съ волосами, дико развѣвающимися по вѣтру, всадникъ, бородатый какъ Турокъ или барсъ, и котораго вы узнаете. Всадникъ слѣзаетъ, и къ нему подходитъ другой старый знакомецъ вашъ, передъ тѣмъ разговаривавшій съ пастухомъ о предметахъ, вѣроятно никогда не мучившихъ Тирсиса и Меналка, чьи бараны, сколько извѣстно, не вѣдали подсѣдовъ и поршей.
Пизистратъ. Мой добрый Гай, куда это васъ Богъ носилъ?
Гай Больдинѣ (съ торжествомъ вынимая изъ кармана книгу). Вотъ вамъ! Джонсонова "Жизнь поэтовъ". Ни за что не могъ уговорить пріѣзжаго колониста уступить мнѣ "Кенильворта", хоть и давалъ ему за него трехъ барановъ. Скучный, должно-быть, старикъ этотъ докторъ Джонсонъ; тѣмъ лучше: дольше будемъ читать книгу. А вотъ журналъ изъ Сиднея: ему всего два мѣсяца (Гай отвязываетъ отъ шляпы коротенькую трубочку, набиваетъ ее, и закуриваетъ).
Пизистратъ. Вы, значитъ, объѣздили не меньше тридцати миль. Кто-бы подумалъ, что вы сдѣлаетесь охотникомъ за книгами, Гай!
Гай (сентенціально). Да, вотъ подите! Никогда не знаешь цѣны вещи, пока не потеряешь ея. Не смѣйтесь надо мной, мой добрый другъ: вы сами говаривали, что зареклись брать въ руки книги, помните, до-тѣхъ-поръ пока не хватились какъ длинны безъ нихъ вечера. За-то какъ достали мы новую книгу, старый волюмъ "Зрителя", что это былъ за праздникъ!