-- Метафизика -- сказалъ отецъ.-- Онъ будетъ совершенно какъ дома, когда займется Беркелейемъ, и поразсмотритъ, въ какой степени кресло оратора и прочія оффиціальныя занятія, соотвѣтствовали его прирожденнымъ склонностямъ. Большое будетъ для него утѣшенье, когда онъ согласится съ Беркелейемъ и удостовѣрится, что былъ обманутъ воображеніемъ, какими-то видѣніями.
Отецъ мой былъ правъ. Тонкій, пытливый, жаждущій истины, Тривеніонъ, мучимый совѣстью до-тѣхъ-поръ, пока не разсмотритъ онъ всякій вопросъ со всѣхъ сторонъ (послѣдній вопросъ имѣетъ болѣе двухъ и по-крайней-мѣръ шесть сторонъ), гораздо-болѣе былъ способенъ открывать начало идей, нежели убѣждать кабинеты и націи, что 2x2=4, истина, на счетъ которой онъ и самъ бы пожалуй согласился съ Абрагамомъ Тукеромъ, даровитѣйшимъ изъ всѣхъ англійскихъ метафизиковъ, который говоритъ: "хоть я убѣжденъ я въ томъ, что 2x2=4, но еслибъ мнѣ случилось встрѣтиться съ человѣкомъ, заслуживающимъ довѣрія, и онъ сталъ бы искренно подвергать это сомнѣнію, я-бы выслушалъ его, потому-что я не болѣе увѣренъ въ этой истинѣ, нежели въ томъ, что цѣлое больше части, противъ чего, впрочемъ, я самъ могъ-бы представить кое-какія соображенія." Живо представляю я себѣ Тривеніона, прислушивающимся къ опроверженію извѣстной истины, что 2x2=4 однимъ изъ лицъ заслуживающихъ довѣрія и искреннихъ! Извѣстіе о пріѣздѣ его и леди Кастльтонъ привело меня въ немалое смущеніе, и я предался длиннымъ, одинокимъ прогулкамъ. Въ моемъ отсутствіи всѣ они навѣстили хозяевъ старой башни: лордъ и леди Ульверстонъ, Кастльтоны съ дѣтьми, когда я вернулся домой, всѣ, по утонченному чувству уваженія къ старымъ воспоминаніямъ, мало говорили при мнѣ о ихъ посѣщеніи. Роландъ, такъ-же какъ и я, избѣжалъ свиданія съ ними. Бланшь, бѣдное дитя, не знавшая о прошедшемъ, говорила больше другихъ. И предпочтительною темою своего разговора она избрала грацію и красоту леди Кастльтонъ!
Убѣдительное приглашенье провести нѣсколько дней въ замкѣ было изъявлено всѣмъ. Я одинъ принялъ его, и написалъ, что буду.
Да, я жаждалъ испытать силу побѣды надъ собою, и до точности узнать свойство чувствъ меня волновавшихъ. Чтобы осталось во мнѣ какое-нибудь чувство, которое можно было назвать любовью къ леди Кастльтонъ, женѣ другого, и такого человѣка, который имѣлъ столько правъ на мою привязанность, это я считалъ нравственно-невозможнымъ. Но со всѣми живыми впечатлѣніями ранней юности, еще! хранимыми сердцемъ, впечатлѣніями образа Фанни Тривеніонъ, какъ прекраснѣйшаго изъ всѣхъ существъ, могъ-ли я считать себя въ правѣ любить вновь? Имѣлъ-ли я право связать съ собою навсегда полную и дѣвичью страсть другой, когда была еще возможность и сравнить и пожалѣть? Нѣтъ, или мнѣ нужно увѣриться, что Фанни, еслибы и сдѣлалась опять свободной, и могла-бы быть моею, перестала быть тою, которую-бы я выбралъ изъ женщинъ всего свѣта, или, если я сочту любовь умершею, я останусь вѣренъ ея памяти и праху. Матушка вздыхала, и смотрѣла невесело все утро дня, въ который я собирался въ Комптнъ. Она даже казалась не въ духѣ, въ третій разъ въ жизни, и не удостоила ни однимъ комплиментомъ мистера Штольца, когда я замѣнилъ охотничій костюмъ чорнымъ фракомъ, который называлъ блестящимъ этотъ славный художникъ, и не обратила на малѣйшаго вниманія ни на содержаніе моего чемодана, ни на превосходный покрой моихъ бѣлыхъ жилетовъ и галстуховъ, что въ подобныхъ случаяхъ прежде дѣлала всегда. Была также какая-то оскорбленная, грустная и весьма-трогательная нѣжность въ ея тонѣ, когда она заговаривала съ Бланшь; причина этого, ксчастью, оставалась темна и непроницаема для той, которая не могла видѣть, гдѣ прошедшее наполняло урны будущаго изъ источника жизни. Отецъ понялъ меня лучше, пожалъ мнѣ руку, Когда я садился въ коляску, и прошепталъ этѣ слова Сенеки: non tanquam transfuga, sed tanquam exploratory."
Онъ былъ правъ.
ГЛАВА VI.
Сообразно съ общимъ обычаемъ большихъ домовъ, меня, какъ только я пріѣхалъ въ Комптнъ, провели въ особую комнату, гдѣ я могъ, по моему усмотрѣнію, заняться моимъ туалетомъ или помечтать на-единѣ: до обѣда оставался часъ. Не прошло, однакожъ, и десяти минутъ, отворилась дверь, и вошолъ Тривеніонъ (такъ хотѣлось-бы мнѣ по-прежнему называть его). Поклонъ его и привѣтствіе были чрезвычайно-радушны; усѣвшись возлѣ меня, онъ завелъ разговоръ въ обыкновенномъ своемъ духѣ, разговоръ отрывисто-краснорѣчивый и беззаботно-ученый, который и продолжался около получаса. Онъ говорилъ объ Австраліи, о Ваксфильдовой системѣ, о скотоводствѣ, о книгахъ, затрудненіяхъ для него привести въ порядокъ свою библіотеку, планахъ объ усовершенствованіи своихъ владѣній и ихъ украшеніи, о своемъ восторгѣ, что нашолъ отца такимъ здоровымъ, и намѣреніи часто видаться съ нимъ, захочетъ-ли этого его старый товарищъ или нѣтъ. Словомъ, онъ говорилъ обо всемъ, исключая политики и своей прошедшей карьеры, показывая этимъ только свое сожалѣніе. Но, помимо дѣйствія времени, онъ, при своемъ бездѣлья, смотрѣлъ и утомленнѣе и скучнѣе, нежели когда былъ заваленъ занятіями; прежняя отрывочность его пріемовъ, казалось, обратилась въ лихорадочное раздраженіе. Я надѣялся, что отецъ мой согласится видаться съ нимъ часто, потому-что его безпокойному уму нужно было участіе.
Послѣ второго звонка къ обѣду, я вошолъ въ гостиную. Тамъ было до двадцати человѣкъ гостей, планетъ моды или знатности съ ихъ спутниками. Я разсмотрѣлъ преимущественно два лица: во-первыхъ лорда Кастльтонъ, украшенного орденомъ Подвязки, нѣсколько потолстѣвшаго и посѣдѣвшаго, но все еще не лишенного той красоты, которой прелесть менѣе всего зависитъ отъ молодости, происходя изъ счастливого соединенія обращенія, пріемовъ и особенной граціи выраженія, прямо дѣйствующей на сердце, и до-того нравящейся, что есть даже удовольствіе любоваться на нее. Въ-самомъ-дѣлѣ про лорда Кастльтона можно было сказать то-же, что про Алкивіада, что онъ былъ прекрасенъ во всякія лѣта. Дыханіе мое прерывалось и глаза мои заволокло какъ-бы туманомъ, когда лордъ Кастльтонъ повелъ меня черезъ толпу, и передо мною явилось свѣтлое видѣніе Фанни Тривеніонъ, чрезвычайво-измѣпившейся, но въ полномъ смыслѣ ослѣпительной.
Я чувствовалъ прикосновеніе этой бѣлоснѣжной руки, но по моимъ жиламъ не пробѣжалъ преступный трепетъ. Я слышалъ голосъ, музыкальный какъ всегда, болѣе тихій чѣмъ прежде, болѣе твердый отъ самоувѣренности, совсѣмъ уже не дрожащій: это былъ уже не тотъ голосъ, отъ которого у меня "душа переходила въ уши.". Времени прошло много, и я понялъ, что сонъ навсегда отлетѣлъ отъ меня.
-- А вотъ еще старый другъ!-- сказала леди Ульверстонъ, отдѣляясь отъ небольшой группы дѣтей, и ведя за руку девятилѣтняго мальчика, между-тѣмъ-какъ другой, двухъ- или трехлѣтній, держался за ея платье.-- Еще старый другъ -- сказала она послѣ первого ласкового привѣтствія,-- и два новыхъ, если не станетъ старыхъ.