Легкая грусть ея разсѣялась, когда, представивъ мнѣ маленького виконта, она приподняла болѣе-робкого лорда Алберта, напоминавшаго соименного дѣда выраженіемъ глазъ и всего лица.
Лордъ Кастльтонъ, съ тактомъ, исполненнымъ вниманія, скоро отклонилъ все, что было для меня неловкого въ этомъ положеніи: онъ взялъ меня подъ руку, и представилъ тѣмъ изъ гостей; которые были ближайшіе нацши сосѣди; по ихъ обращенію, мнѣ казалось, что они были приготовлены къ знакомству со мной.
Доложили, что кушанье готово, и я съ восторгомъ ухватился за возможность успокоиться и уединиться, что не трудно бываетъ въ этихъ многочисленныхъ и разнообразныхъ сборищахъ.
Я пробылъ въ замкѣ три дня. Какъ правъ былъ Тривеніонъ, когда говорилъ, что Фанни будетъ превосходною знатною леди; какая гармонія ея пріемовъ и положеній; она на столько сохраняла дѣвичьей нѣжности и обворожительнаго желанія нравиться у на сколько было нужно ихъ для того, чтобы смягчить это достоинство эту важность, съ которыми сроднилась она безсознательно, и менѣе, все-таки какъ знатная дама; нежели какъ супруга и мать. Ея любезность можетъ-быть была нѣсколько натянута въ сравненіи съ любезностью ея мужа, у которого это свойство вытекало прямо изъ его природы, и не было и въ ней ни тѣни сничходительности, или утонченного нахальства. Съ какою граціей, вовсе лишенной жеманства, принимала она лесть своихъ поклониковъ. Обращаясь отъ нихъ къ дѣтямъ, взглядывая на лорда Кастльтонъ съ непринужденностью, которая разомъ окружала ее двойнымъ щитомъ ея супружескихъ и дѣтскихъ отношеній.
И, конечно, леди Кастльтонъ была неоспоримо прекраснѣе Фанни Тривеніонъ.
Во всемъ этомъ я удостовѣрился не со вздохомъ и досадой, но съ искреннимъ чувствомъ гордости и восторга. Быть-можетъ я любилъ безумно и самонадѣянно, какъ бываетъ съ юношами; но я любилъ достойно: моя любовь не дѣлала пятна на моемъ зрѣломъ возрастѣ, а счастье совершеннымъ и окончательнымъ исцѣленіемъ всѣхъ ранъ моего сердца, до этого времени не закрывшихся. Будь она недовольна, грустна, не найди она радости въ своихъ семейныхъ отношеніяхъ, болѣе было-бы для меня опасности скорбѣть о прошедшемъ, оплакивать потерю его кумира. Теперь ея не было. Она еще похорошѣла, но выраженіе ея красоты измѣнилось до-того, что Фанни Тривеніонь и леди Кастльтонъ, казалось, были двѣ отдѣльныя личности. Теперь, наблюдая и прислушиваясь къ ней, я могъ хладнокровно открывать такія различія между нашими натурами, которыя оправдывали убѣжденіе Тривеніона, поразившее меня тогда, какъ что-то уродливое, "что мы-бы не были счастливы, еслибы судьба позволила намъ соединиться." Она была чиста сердцемъ и проста, хоть и жила въ этомъ искусственномъ свѣтѣ, но все-же этотъ свѣтъ былъ ея стихіей; его интересы занимали ее, и съ ея устъ лилась его рѣчь, хоть и чуждая соблазна. Говоря словами человѣка придворного и замѣчательного до-того, что онъ даже могъ смѣяться надъ Честерфильдомъ: "она усвоила себѣ этотъ особенный складъ разговора, похожій на позолоту, который можетъ служить величайшимъ украшеніемъ тамъ, гдѣ онъ сопровождается еще чѣмъ-нибудь." Я не прибавлю, "что онъ самъ-по-себѣ имѣетъ самую пустую цѣну", потому-что этого нельзя отнести къ разговору леди Кастльтонъ, можетъ-быть потому, что онъ былъ не "самъ-по-себѣ", и позолота казалась тѣмъ лучше, чѣмъ ея было меньше, потому-что она не могла скрыть ровной поверхности нѣжной и милой природы, которую она только прикрывала. Все же это былъ не тотъ умъ, въ которомъ-бы я теперь, при болѣе-зрѣлой опытности, сталъ искать сочувствія къ моей дѣятельности или общенія съ удовольствіями моихъ болѣе разумныхъ досуговъ.
Въ этой прекрасной любимицѣ природы и счастья была сверхъ всего какая-то безпомощность или слабость, которая, въ ей высокомъ положенія, имѣла своего рода прелесть быть можетъ помогала ей упрочить ея домашнее спокойствіе, потому-что привлекала къ ней тѣхъ, которые имѣли вліяніе на нее, и счастливо сопровождалась особенной нѣжностью. Но еслибы она была менѣе балована обстоятельствами, яснѣе ограждена отъ всякаго вѣтра черезъ-чуръ бурнаго, и, сдѣлавшись женою человѣка, который былъ-бы ниже ея во своему рожденію, она-бы упала съ высокой ступени, назначенной для любимцевъ Фортуны. Эта самая слабость, эта нѣжность сдѣлались бы взыскательными и придирчивыми. Я вспомнилъ о бѣдной Еленѣ Больдингъ и ея шолковыхъ башмакахъ. Фанни Тривеніонъ, казалось, родилась на свѣтъ въ шолковыхъ башмакахъ и не для того, чтобъ ходить тамъ, гдѣ есть камни и терніи! Въ разговорѣ окружавшихъ меня лицъ я услышалъ вещи, подтвердившія этотъ взглядъ на характеръ леди Кастльтонъ и въ то-же время увеличившія мое удивленіе къ ея супругу, и доказавшія мнѣ, на сколько благоразуменъ былъ ея выборъ, и съ какою рѣшимостью онъ приготовилъ себя оправдать свой собственный. Однажды вечеромъ, я сидѣлъ въ особой комнатѣ, гдѣ кромѣ меня было два лица, принадлежавшія къ высшему лондонскому кругу; я только прислушивался къ ихъ бесѣдѣ, имѣвшей предметомъ сплетни и анекдоты міра, мнѣ вовсе чуждого. Одинъ изъ этихъ господъ сказалъ:
-- Да, я не знаю женщины, которую можно-бы сравнить съ леди Кастльтонъ: она такъ любитъ своихъ дѣтей, а тонъ ея съ лордомъ Кастльтонъ именно тотъ, какимъ онъ долженъ быть: такой нѣжный, а все-таки исполненный уваженія. Всего-же болѣе дѣлаетъ ей чести то, что она, говорятъ, не была влюблена въ него до сватьбы: какъ онъ ни хорошъ, онъ все-таки старше ея вдвое! И нѣтъ женщины, за которой-бы такъ ухаживали, такъ волочились, какъ за леди Кастльтонъ. Къ стыду моему я долженъ признаться, что счастье Кастльтона задача для меня, потому-что оно исключенье изъ правила, которое я вывелъ изъ опытности.
-- Любезный ***,-- отвѣчалъ другой, одинъ изъ тѣхъ мудрыхъ эпикурейцовъ, которые иногда поражаютъ насъ своей ученостью, при которой довольствуются одною славою гостиныхъ, людей, кажущихся всегда пустыми, но повидимому читавшихъ все на свѣтѣ, постоянно-равнодушныхъ ко всему, что дѣлается у нихъ на глазахъ, но знающихъ характеры и отгадывающихъ тайны всякого,-- любезный ***,-- отвѣчалъ другой -- вы-бы не удивлялись, еслибъ изучили лорда Кастльтонъ, вмѣсто того, чтобъ изучать его супругу. Изъ всѣхъ побѣдъ, когда-нибудь одержанныхъ Сэдлеемъ Бьюдезертъ, за улыбки которого двѣ прелестныя дамы Сёнъ-Жермейскаго предмѣстья дрались въ Булонскомъ лѣсу, ни одна не стоила ему тѣхъ трудовъ, ни одна не доказала такъ блистательно его знанія женщинъ, какъ побѣда, одержанная имъ послѣ брака надъ женою! Онъ не довольствовался тѣмъ, что владѣлъ ея рукою, онъ рѣшился овладѣть всѣмъ ея сердцемъ, и успѣлъ! Ни одинъ мужъ не былъ такъ бдителенъ и такъ мало ревнивъ: ни одинъ не ввѣрялся такъ великодушно во все, что есть въ его женѣ лучшаго, и не былъ въ одно и то-же время такъ готовъ защитить и предостеречь ее, лишь-только она слабѣла. Когда на второй годъ ихъ женитьбы, этотъ опасный Нѣмецъ, князь фонъ-Лейбенфельсъ, такъ неотступно преслѣдовалъ леди Кастльтонъ, и любители сплетень навострили уши въ надеждѣ на жертву, я наблюдалъ за Кастль-тономъ съ большимъ вниманіемъ,-- нежели сталъ-бы смотрѣть на Дешапелля, играющаго въ шахматы. Вы вѣрно не видали никогда такой мастерской игры: онъ отбивался отъ его свѣтлости съ холодною самоувѣренностью не слѣпого супруга, а счастливого соперника. Онъ превосходилъ его утонченностью своей внимательности, затмѣвалъ его своимъ беззаботнымъ великолѣпіемъ. Лейбенфельсъ имѣлъ дерзость прислать леди Кастльтонъ букетъ рѣдкихъ цвѣтовъ, которые въ то время были въ модѣ. Кастльтонъ за часъ до этого уставилъ весь ея балконъ тѣми-же, самыми дорогими, эксотическими цвѣтами, какъ-будто-бы они не стояли того, чтобъ ихъ употребить на букетъ, а развѣ на то, чтобы процвѣсти день одинъ. Какъ ни былъ молодъ и одаренъ всѣми совершенствами Лейбенфельсъ, Кастльтонъ затмѣвалъ его своей граціей, и одурачилъ его своимъ умомъ: онъ поднялъ на-смѣхъ его усы и гитару; онъ увезъ его на охоту съ борзыми (хотя лордъ Кастльтонъ самъ и не охотился съ-тѣхъ-поръ какъ ему минуло тридцать лѣтъ), и вытащилъ его, изрыгавшаго нѣмецкія проклятія, изъ грязной лужи; онъ сдѣлалъ его посмѣшищемъ клубовъ, онъ постепенно вывелъ его изъ моды, и съ такой учтивостью и спокойнымъ сознаніемъ своего превосходства, что вы конечно никогда не видали такъ превосходно-разыгранной комедіи. Бѣдный Нѣмецъ, который имѣлъ неосторожность побиться объ закладъ съ Французомъ о томъ, что будетъ имѣть успѣхъ въ Англичанкахъ вообще и въ леди Кастльтонъ въ особенности, отъѣхалъ съ лицомъ, вытянувшимся наподобіе Донъ-Кихотова. Еслибъ вы видѣли его въ С..... наканунѣ его отъѣзда изъ Англіи, и его комическую гримасу, когда Кастльтонъ подчивалъ его табакомъ своего изобрѣтенія! Нѣтъ! дѣло въ томъ, что Кастльтонъ сдѣлалъ себѣ цѣлью своего существованья, образцомъ своего искусства, упрочить свой домашній бытъ и обезпечить полное обладаніе женина сердца. Первые два или три года стоили ему вѣроятно большихъ трудовъ, нежели кому-нибудь стоила жена, но теперь онъ можетъ быть покоенъ: леди Кастльтонъ принадлежитъ ему я душой и сердцемъ, и навсегда!
Въ то время, когда разскащикъ кончилъ, прекрасное чело лорда Кастльтонъ поднялось надъ группой его окружавшей, и я увидѣлъ, что леди Кастльтонъ съ усталымъ взглядомъ отвернулась отъ одного благовидного молодого щеголя, съ намѣреніемъ говорившаго съ ней тихо; встрѣтивъ глаза мужа, этотъ взглядъ вдругъ превратился въ такую сладкую и нѣжную улыбку, въ такую искреннюю и явную женственную гордость, что онъ казался прямымъ отвѣтомъ на слова: "леди Кастльтонъ принадлежитъ ему и душой и тѣломъ, и навсегда".