Въ это мгновеніе, подобіе новорожденнаго Гомера, обезпокоенный вѣроятно близостью свѣчи къ слабымъ его глазкамъ, испустилъ первые, нестройные звуки, данные ему природой.
-- Гомеръ пѣлъ лучше, когда выросъ, замѣтилъ Г. Скиль акушеръ, который въ углу комнаты занимался какою-то таинственной работой.
Отецъ заткнулъ себѣ уши.
-- Маленькія существа могутъ произвести много шуму, замѣтилъ онъ весьма мудро, и чѣмъ меньше существо, тѣмъ больше можетъ оно шумѣть.
Говоря такимъ образомъ, онъ на цыпочкахъ прокрался къ кровати, взялъ бѣлую ручку, къ нему протянутую, и прошепталъ нѣсколько словъ, вѣроятно пріятныхъ слуху той, до которой дошли они, потому что бѣлая ручка, освободившись изъ руки отца моего, обвилась вокругъ его шеи. Онъ нагнулся.... и звукъ нѣжнаго поцѣлуя раздался среди молчанія тихой комнаты.
-- Мистеръ Какстонъ! вскричалъ Г. Скиль съ упрекомъ: вы волнуете больную мою, пора вамъ уйти.
Отецъ мой выпрямился, обратилъ къ Г. Скилю спокойно свое лице, отеръ глаза рукою и исчезъ безъ шума за дверью.
-- Кажется мнѣ, сказала одна изъ женщинъ, сидѣвшихъ по другую сторону кровати мистрисъ Какстонъ, что мужъ вашъ могъ бы изъявить больше радости.... то есть, больше чувства, увидѣвъ дитя свое.... и какое дитя! Но всѣ мужчины одинаковы, повѣрьте мнѣ, милая, они всѣ ничего не чувствуютъ.
-- Бѣдный Робертъ, сказала матушка, вздыхая, какъ вы несправедливо объ немъ судите!
-- Мнѣ должно теперь выслать отсюда всѣхъ, сказалъ Г. Скиль. А вы усните, мистрисъ Какстонъ, и спите, спите сколько можно долѣе.