-- Я иду въ Лондонъ, вслѣдъ за нимъ.
-- Въ Лондонъ? Такъ онъ въ Лондонѣ?
-- Да, онъ проживетъ тамъ нѣсколько времени.
-- Стало, мы еще, можетъ быть, встрѣтимся. Я тоже ѣду въ Лондонъ.
-- Ну, такъ навѣрное встрѣтимся?-- сказалъ я съ непритворною радостью, потому что участіе мое къ молодому человѣку не уменьшилось отъ его словъ, какъ ни мало нравились мнѣ чувства, ими выраженныя.
Онъ улыбнулся, и какимъ-то страннымъ образомъ. Смѣхъ его былъ тихъ и музыкаленъ, но какъ будто принужденъ.
-- Встрѣтимся? Лондонъ не деревня: гдѣ же мнѣ васъ найти!
Я, не колеблясь, сказалъ ему адресъ гостинницы, гдѣ надѣялся найти моего отца; хотя изъ самовольнаго осмотра сдѣланнаго имъ моей котомкѣ, онъ, безъ сомнѣнія, уже зналъ его. Онъ внимательно выслушалъ меня, два раза повторилъ сказанное мною, чтобы, не забыть; мы шли оба молча, поворотивъ узкимъ переулкомъ, и вдругъ очутились на пространномъ погостѣ, по которому діагональю бѣжала тропинка къ рынку, съ погостомъ граничившему. На одной изъ надгробныхъ плитъ сидѣлъ Савояръ, держа на колѣняхъ свой инструментъ (не знаю право какъ назвать его); онъ глодалъ корку и кормилъ ею же бѣлыхъ мышекъ, стоявшихъ передъ нимъ на заднихъ лапкахъ. Савояръ былъ также беззаботенъ, какъ если бы сидѣлъ въ самомъ веселомъ мѣстѣ земнаго шара.
Мы оба остановились. Мальчикъ, увидавъ насъ, склонилъ на сторону свою полную жизни, головку, показалъ свои бѣлые зубы, въ минуту счастливой улыбки, столько свойственной его племени, такъ весело просящаго милостыни,-- и разъ повернулъ ручку своего инструмента.
-- Бѣдный ребенокъ! сказалъ я.