Мистеръ Тривеніонъ произнесъ эти слова съ особеннымъ выраженіемъ и потомъ, взглянувъ на большой мѣшокъ, лежавшій на столѣ, вытащилъ изъ него кипу писемъ и газетъ, опустился въ кресла и, казалось, совершенно позабылъ о моемъ существованіи.
Дама на минуту пришла въ недоумѣніе: я замѣтилъ, что она нѣсколько разъ перемѣнилась въ цвѣтѣ лица, переходя отъ блѣднаго къ красному и отъ краснаго къ блѣдному, прежде нежели подошла ко мнѣ съ очаровательной прелестью непритворной ласки, взяла меня за руку, усадила возлѣ себя и такъ радушно стала разспрашивать меня объ отцѣ, дядѣ и обо всемъ моемъ семействѣ, что черезъ пять минутъ я былъ какъ у себя дома. Леди Эллиноръ слушала съ улыбкой (хотя и съ влажными глазами, которыя, по временамъ утирала) простодушныя подробности моего разсказа. Наконецъ она сказала:
-- Вы никогда не слыхали отъ батюшки обо мнѣ.... то есть о Тривеніонахъ?
-- Никогда,-- отвѣчалъ я,-- да это бы и очень меня удивило; къ тому же мой отецъ, какъ вы и сами знаете, не разговорчивъ.
-- Будто бы! Когда я знала его, онъ былъ, напротивъ, преживой и преразговорчивый!-- Она отвернулась и вздохнула.
Въ эту минуту вошла молодая леди, свѣжая, цвѣтущая и милая: у меня въ головѣ не осталось ни одной мысли! Леди вошла, распѣвая какъ птичка; моему очаровательному взору казалось, что она родилась на небѣ.
-- Фанни,-- сказала леди Эллиноръ,-- дай руку мистеру Какстонъ, сыну человѣка, котораго я не видала съ тѣхъ поръ, когда еще была немногимъ старѣе тебя, во котораго помню, какъ будто его видѣла только вчера.
Миссъ Фанни покраснѣла, улыбнулась и подала мнѣ руку съ непринужденностью, которой я напрасно старался подражать. Во время завтрака, мистеръ Тривеніонъ продолжалъ читать письма и просматривалъ бумаги, иногда восклицая: -- "Гмъ! Все вздоръ!" и безсознательно глотая между тѣмъ чай или небольшіе куски поджаренаго хлѣба. Потомъ, съ быстротой свойственной всѣмъ его движеньямъ, онъ всталъ и на минуту погрузился въ размышленіе. Онъ снялъ шляпу съ широкими полями, покрывавшую его брови: первое отрывистое движеніе и послѣдовавшая за нимъ неподвижность обратили на себя мое любопытное вниманіе, и я еще болѣе стыдился моей ошибки. Лицо его, истощенное заботой, пылкое, но въ то же время задумчивое, впалые глаза и глубоко-врѣзанныя черты принадлежали одной изъ тѣхъ натуръ, одаренныхъ достоинствомъ и нѣжностію, при помощи того умственнаго образованія, которымъ отличается истинный аристократъ, т. е. человѣкъ отъ рожденія острый и умный, прекрасно воспитанный. Это лицо въ молодости могло бытъ хорошо, потому что всѣ черты, хотя и мелкія, были удивительно опредѣленны,-- лобъ, отчасти лысый, былъ породистъ и высокъ, а въ очертаніи губъ пробивалась почти женская нѣжность. Выраженіе всего лица было повелительно, но грустно. Нерѣдко, сдѣлавшись уже опытнѣе въ дѣлахъ жизни, мнѣ казалось, что на этомъ челѣ я читаю повѣсть могучаго честолюбія, подчиненнаго философіи и строгой совѣсти; но въ то время я прочелъ на немъ только какую-то недовольную грусть, которая, не знаю почему, опечалила меня.
Тривеніонъ опять подошелъ къ столу, собралъ свои письма и скрылся въ двери.
Глаза жены нѣжно слѣдили за нимъ. Эти глаза напоминали мнѣ глаза моей матери, вѣроятно подобно всѣмъ глазамъ, выражавшимъ привязанность. Я подвинулся къ ней, и мнѣ захотѣлось пожать ея бѣлую руку, которая небрежно лежала передо мной.