-- Плугъ прошелъ и тутъ,-- сказалъ отецъ.
-- Но не плугъ заботы: онъ богатъ, извѣстенъ, Эллиноръ его жена, и у него нѣтъ сына.
Роландъ взглянулъ сперва на моего отца, потомъ на меня.
-- Въ самомъ дѣлѣ,-- сказалъ онъ отъ души,-- съ Богомъ, пускай его пріѣдетъ. Я могу подать ему руку какъ подамъ ее товарищу-солдату. Бѣдный Тривеніонъ! Напишите къ нему сейчасъ, Систи!
Я сѣлъ и повиновался. Запечатавъ письмо, я поднялъ глаза и увидѣлъ, что Роландъ зажигаетъ свѣчу на столѣ у отца. Отецъ, взявъ его за руку, сказалъ ему что-то потихоньку, Я догадался, что дѣло шло о его сынѣ, потому что онъ покачалъ головой о отвѣчалъ грустнымъ, но рѣшительнымъ голосомъ:
-- Вспоминайте горе, если хотите, но не стыдъ. Объ этомъ -- ни слова!
ГЛАВА IV.
По утрамъ, предоставленный самому себѣ, я съ вниманіемъ бродилъ одинокій по обширной пустынѣ Лондона. Постепенно свыкался я съ этимъ люднымъ уединеніемъ. Я пересталъ грустить по зеленымъ полямъ. Дѣятельная энергія вокругъ меня, на первый взглядъ однообразная, сдѣлалась забавной и наконецъ заразительной. Для ума промышленнаго нѣтъ ничего заманчивѣе промышленности. Я сталъ скучать золотымъ праздникомъ моего беззаботнаго дѣтства,-- вздыхать по труду, искать себѣ дороги. Университетъ, котораго я прежде ожидалъ съ удовольствіемъ, теперь представлялся мнѣ безцвѣтнымъ отшельничествомъ, а погранивши Лондонскую мостовую, пуститься ходить по монастырямъ значило идти назадъ въ жизни. День ото дня духъ мои мужалъ: онъ выходилъ изъ сумерекъ отрочества; онъ терпѣлъ муки Каина, блуждая подъ палящимъ солнцемъ.
Дядя Джакъ скоро погрузился въ новыя спекуляціи для пользы человѣчества и, исключая завтрака и обѣда (къ которымъ, по истинѣ, являлся, почти всегда исправно, не скрывая однако принесенныхъ имъ жертвъ, приглашеній, не принятыхъ ради насъ), мы рѣдко его видѣли. Капитанъ тоже уходилъ послѣ завтрака, рѣдко съ нами обѣдалъ и, большею частію, приходилъ домой поздно. У него былъ особый ключъ и, по этому, онъ могъ входить когда хотѣлъ. Иногда (комната его была рядомъ съ моею) меня пробуждали его шаги по лѣстницѣ, иногда я слышалъ какъ онъ въ волненіи ходилъ по комнатѣ, или до меня доносился тихій вздохъ. Каждый день, болѣе и болѣе, его лице омрачалось заботой, волоса, будто съ каждымъ днемъ, сѣдѣли. Но онъ по прежнему говорилъ съ нами непринужденно и весело: и я думалъ, что одинъ во всемъ домъ замѣчалъ тяжкія страданія, которыя твердый, старый Спартанецъ прикрывалъ завѣсой приличія.
Жалость, смѣшанная съ удивленіемъ, родила во мнѣ любопытство узнать, въ чемъ проводилъ онъ внѣ дома дни, которые вели за собою такія тревожныя ночи, Я чувствовалъ, что, узнавъ его тайну, получу право утѣшать его и помогать ему.