Вѣрно, глубокій вздохъ вырвался изъ груди бѣдной Эмиліи, потому-что господинъ д'Акунча повернулъ въ нашу сторону свое свинцовое лицо, какъ-будто съ вопросомъ, о чемъ идетъ дѣло.
Одна изъ самыхъ обворожительныхъ прелестей Эмиліи Бэрнетъ была прекрасная лебединая шейка, немножко длинная, какъ шейка Анны Болэйнъ; она придавала особенную грацію всѣмъ ея движеніямъ. Но что я говорю? все въ ней было прелесть и грація. Я видѣлъ ее всегда въ томъ же мѣстѣ, въ томъ же нарядѣ, въ томъ же положеніи, и между-тѣмъ, во всемъ этомъ было что-то привлекательное. Эта темная, безмолвная ложа, черный костюмъ трехъ особъ, которыхъ я встрѣчалъ тамъ, особенности ихъ физіономій и языка имѣло торжественный, пустынный видъ, совершенно противоположный съ шумными блестящими ложами, которыя я посѣщалъ. Когда переступалъ черезъ порогъ этой ложи, я чувствовалъ вліяніе какихъ-то чаръ.
Нѣтъ, нѣтъ, говорилъ я самъ себѣ, медленно выходя изъ этого, совершенно другаго міра, изъ ложи д'Акунчовъ: быть не можетъ, чтобы Эмилія мечтала о будущности, которая связала бы ваши интересы. Она ненавидитъ Англію, думаетъ только о томъ, какъ бы возвратиться въ Португалію. Ея слезы непрестанно напоминали мнѣ пѣснь Миньоны:
Das Land, wo die Citroncn bliihn!
Земля, гдѣ цвѣтутъ лимоны.
Что могло связать судьбу сына пера Англіи и дочери лиссабонскаго купца, дипломата Доунингъ-Стрига и дѣвочки дряхлаго повѣреннаго Соутгамптонъ-Бильдингса! Я перестану видѣться съ нею, не подамъ ей руки въ корридорахъ и на лѣстницахъ театра. Пора разорвать связь, которая ue можетъ соединитъ насъ навсегда. Разсуждая такимъ образомъ, я вошелъ въ ложу леди Генріетты.
Въ слѣдующій вторникъ, я заглянулъ на одну минуту въ ложу д'Акунчовъ, и не входилъ въ партеръ, опасаясь встрѣтиться съ Португальцемъ.
Мой маневръ вызвалъ Эмилію на переднее мѣсто въ ложѣ; она заняла это мѣсто въ первый разъ съ роковаго вечера, когда я сдѣлался ея рыцаремъ. Я могъ слѣдить за ея взглядами, которыя искали меня по всей залѣ. Эмилія вооружилась даже лорнеткою.
Все это благопріятствовало моимъ видамъ, я былъ возлѣ Генріетты Банделеръ, какъ змѣй возлѣ Еввы; и общее вниманіе, которое обратила на себя красота Эмиліи, меня нисколько не безпокоило. Объ ней заговорили невольно, потому-что она была прекрасна и таинственна. Весь модный свѣтъ зналъ ее подъ именемъ анонима Сесиля Дэнби; одинъ только я могъ входить въ ея ложу, одинъ я могъ говорить съ нею. Наконецъ, безъ сомнѣнія, по милости негодяевъ, преслѣдовавшихъ насъ каждый вечеръ, пронеслась неопредѣленная молва, что она жила въ темной улицѣ квартала Блумсбери-Скверъ. Виноватъ ли я, если на такихъ шаткихъ основаніяхъ люди строили свои нескромныя предположенія.
Слѣдствіемъ всего этого было то, что въ моемъ присутствіи никто не смѣлъ произнести имени Эмиліи, безъ уваженія, такъ же какъ имя моей сестры. Въ тотъ вечеръ, разговаривая съ леди Генріеттою, я замѣтилъ, что жеманная вдовушка часто поглядывала въ верхніе ложи, гдѣ прелестная головка Эмиліи выказалась изъ-за красныхъ занавѣсокъ. Я хорошо понималъ, что мое присутствіе возлѣ нея льстило ея самолюбію; она гордилась тѣмъ, что сдѣлала меня невѣрнымъ такому очаровательному существу; быть можетъ это было не столько гордость, сколько тщеславіе; гордость -- чувство болѣе возвышенное; а она восхищалась одной пустой мыслью, что въ когортѣ повѣсъ шептали другъ другу: "Ба! Сесиль Дэнби бѣжалъ нынче изъ общества высшихъ боговъ!-- Сесиль спустился къ божествамъ низшаго міра!"