Это впечатлѣніе не изглаживалось съ наступленіемъ осени. Дни слѣдуютъ одинъ за другимъ, а не походятъ другъ на друга: пословица, кажется, вовсе несправедливая въ Лондонѣ, послѣ лѣтнихъ мѣсяцовъ, когда тамъ настаетъ скучное однообразіе, похожее на однообразіе морскаго путешествія. Моя должностная жизнь стала втрое глупѣе, чѣмъ прежде, во время парламентскихъ засѣданій. Боги, эти выспренніе геніи, которые сообщали нѣсколько жизни моимъ трудамъ, выѣхали изъ города; со мной остался одинъ Герріесъ, труженикъ Герріесъ, -- молчаливый, старый служака, родъ ариѳметической машины; и еще два или три сверхкомплектныхъ чиновника, у которыхъ, такъ же какъ и у меня все удовольствіе ограничивалось возможностью зѣвать на просторѣ. Въ общественныхъ паркахъ стлался туманъ, городъ дремалъ на берегахъ Темзы. Онъ походилъ на городъ зачумленый, если еще не хуже. Въ печальныхъ картинахъ Фое и Боккачіо есть что-то возбуждающее два самыхъ сильныхъ чувства: состраданіе и страхъ. Лондонъ, въ осеннюю пору, наводитъ только скуку.
Я разсказывалъ это длятого, чтобы объяснить свое безуміе, съ какимъ погружался въ воспоминаніе объ Эмиліи Бэрнетъ. О, какъ много придавало бѣдной Эмиліи далекая перспектива прошедшаго! Какое очарованіе я находилъ въ словахъ и взглядахъ, воскреснувшихъ въ моей памяти! Ея уста высказывали только благородныя, нѣжныя чувства, пріемы ея могли бы служить образцомъ для художника. Ее окружала какая-то поэтическая атмосфера, и сообщала прелесть всему, чего она ни касалась, о чемъ ни говорила. Я вспомнилъ оригинальность ея мыслей, свѣжесть ея идеи, картинность ея выраженій. Я не удивлялся болѣе, что подобное общество увлекло меня изъ пустоты большаго свѣта. Леди Генріетта тоже была прекрасна, даже больше чѣмъ прекрасна; но въ ней не было ни одной натуральной черты, ни одного изъ тѣхъ проблесковъ божественнаго свѣта, которые позволяютъ сравнить женщину съ ангеломъ.
И это небесное твореніе погибло для меня навсегда, какъ призракъ, какъ идолъ мечты, какъ идеальная эгерія. При этой мысли у меня горѣла голова, я желалъ, чтобы она была феей, адской игрой моего воображенія. Мои мечты переносили меня то въ адъ, то въ рай. Но я не зналъ, что дѣлать въ моемъ отчаяніи. Байроновская поэзія не вошла еще въ моду, блѣдная муза Чайльдъ-Гарольда, съ своимъ чернымъ флеромъ, не ввела еще въ свѣтъ разочарованія и риѳмованныхъ строфъ.
Настала зима; я не выздоравливалъ отъ своей болѣзни, и какъ-будто въ сомнамбулизмѣ продолжалъ заниматься дѣлами по службѣ. Если бы не приходили корабли съ депешами изъ Лиссабона, я не принималъ бы ни малѣйшаго участія въ публичныхъ дѣлахъ. Прошло нѣсколько мѣсяцовъ въ разсѣянности, и я становился болѣе и болѣе своенравнымъ, слабымъ въ здоровьѣ и чувствовалъ отвращеніе къ этому прекрасному міру, для котораго я жилъ. Герои салоновъ и парламента возвратились въ городъ; но ихъ возвращеніе для меня ничего незначило. Тяжелый туманъ лежалъ на моей душѣ. Я сталъ въ половину похожъ на себя, сталъ въполовину повѣсой.
Однажды,-- за недѣлю, до открытія засѣданій,-- я ожидалъ уже лорда Ормингтона и моего брата, чтобы довершить мои неудовольствія. Герріесъ, рабочій Герріесъ, вышелъ изъ кабинета министра, съ вытянувшимся лицомъ.
-- Чортъ возми, въ чемъ дѣло, Галь! закричалъ ему нашъ товарищъ Чиппёнгамъ. Вѣрно, Грюмгруффингонъ, -- это было насмѣшливое прозвище его высокопревосходительства, -- не въ духѣ нынче? Не отыскалъ ли онъ какой орфографической ошибки въ твоей запискѣ, или....?
Къ величайшему нашему удивленію, образецъ секретарей и самый кроткій человѣкъ отвѣчалъ тѣмъ, что бросилъ на столъ бумаги, и сказалъ одно изъ тѣхъ междометій, которыхъ не найдете ни въ одномъ словарѣ.
-- Другъ мой, вы, кажется, ужасно встревожены, сказалъ я ему въ свою очередь, почти съ завистію, что онъ имѣетъ счастіе сердиться на статсъ-секретарскую палату.
-- И вы были бы также встревожены, вскричалъ Герріесъ, блѣднѣя отъ ярости: если бы проработали четырнадцать мѣсяцовъ сряду, не имѣя ни одного свободнаго дня, и въ ту минуту, какъ вы проситесь въ отпускъ на шесть недѣль, для но кому какое дѣло для чего.
-- Разумѣется, кому какое дѣло.