Какъ выразить это несносное положеніе, когда васъ, какъ очевидца парламентскихъ засѣданій, поперемѣнно спрашиваютъ посланникъ, первый секретарь, чиновникъ по особымъ порученіямъ и еще три чиновника? Сначала, всѣ эти лица держатъ на умѣ, какъ бы вызнать маленькія тайны ихъ отношеній къ министру, отъ котораго они зависѣли въ Лондонѣ; потомъ, они предлагаютъ вамъ вопросы о всѣхъ мелочахъ, которыя становятся столь важными, съ-тѣхъ-поръ какъ за отдаленностію они не могутъ участвовать въ каждодневной болтовнѣ столицы. Эти убійственные вопросы были самымъ непріятнымъ случаемъ послѣ отвратительнаго запаха Белемской набережной, непроходимой грязи и оборваннаго народонаселенія, которое скитается тамъ.
Не думайте, впрочемъ, чтобы двадцати-одного года я былъ довольно молодъ, и дѣлалъ самъ опрометчивыя вопросы. Ни за что въ свѣтѣ я не измѣнилъ бы ни малѣйшей тайнѣ, касавшейся кого-нибудь или чего-нибудь въ Лиссабонѣ. Отъ моихъ несносныхъ товарищей по дипломаціи, я имѣлъ въ виду разузнать, что дѣлалось на театрѣ войны; я хотѣлъ показать имъ, что было тогда и какихъ надо было ожидать слѣдствій; представилъ имъ состояніе партій въ Лиссабонѣ въ такой вѣрной картинѣ, что они слушали меня съ неограниченнымъ довѣріемъ.
Слѣдовало ли разсказывать этимъ господамъ, какъ въ прошлое лѣто, я проводилъ вечера съ такими лицами, для которыхъ счастіе Португалліи было такъ же дорого, какъ и собственная жизнь, и которые говорили о прелестяхъ Таго съ священнымъ благоговѣніемъ?
Гордый утесъ Лиссабона, какъ описывала его мнѣ Эмилія въ своихъ поэтическихъ бесѣдахъ, былъ знакомъ мнѣ раньше, чѣмъ увидѣлъ я волны, омываюія его берега; я узналъ даже величественныя стѣны монастыря Маоры. Задолго прежде, чѣмъ бросили якорь въ Таго, я могъ нарисовать башню Санъ-Хуліана и замокъ Белема, бѣлѣющіе кинты,-- увеселительные дворцы,-- и монастыри, выглядывающіе изъ-за зеленыхъ листьевъ, дворецъ Ахуды, порталъ святаго Іеронима и высокія башни каѳедральнаго собора, отражающіяся въ прозрачной волнѣ.
Признаюсь, я желалъ знать всѣ эти мѣста только по одному описанію; Богъ знаетъ, много ли выигрывала живая сцена отъ шума и запаха, поразившихъ мой слухъ и обоняніе. Нельзя вообразить народъ грязнѣе и отвратительнѣе черни, бродившей по набережной Белема. Послѣ моего прибытія, въ продолженіе нѣсколькихъ дней, я искалъ благовонія померанцовыхъ цвѣтовъ, и звуковъ гитары, которыми романтическіе Португальцы въ Лондонѣ украшали свои описанія. Крики нищихъ, хрюканье свиней, вонь отъ этихъ и другихъ нечистыхъ животныхъ истощили мое терпѣніе.
Во все время ужасно страдало мое чувство обонянія. Открытое менѣе другихъ, оно также хорошо воспринимаетъ впечатлѣнія. Странная вещь, что мы не придумаемъ названія для несовершенства или полнаго отсутствія этого чувства. Есть названіе для глухихъ, для слѣпыхъ есть и для близорукихъ, но какимъ именемъ назвать тѣхъ счастливцевъ, которые не поморщившись проходятъ по рыбному рынку, и въ-добавокъ безъ удовольствія прогуливаются по благовоннымъ оранжереямъ или рощамъ? Я думаю, что живѣйшее предвкушеніе эдемскихъ удовольствій мы находимъ въ этомъ ароматическомъ вѣтеркѣ, который, по словамъ пѣвца Рая, можетъ изцѣлить отъ всѣхъ болѣзней, кромѣ отчаянія.
Не смотря на ужасную пытку, какой подвергался мой органъ обонянія, я былъ вполнѣ вознаграждннъ свѣжимъ вѣтеркомъ, когда проходилъ роскошныя долины береговъ Мондего, гдѣ благоухали лаванда и розмаринъ; то рощицы лимонныхъ деревьевъ, розовыхъ лавровъ, кипарисовъ или кедровъ, ласкаемыя лучами палящаго солнца, разливали въ атмосферѣ запахъ восточныхъ странъ. Но три дня, проведенные въ гостинницѣ, зараженной чеснокомъ и табакомъ, подъ окнами которой осьмнадцать разъ каждые сутки проходитъ военный народъ съ барабанами и флейтами, я почувствовалъ себя нездоровымъ. Я смѣялся надъ мыслію захворать, и первые три или четыре дня, послѣ моего прибытія, я приписывалъ свое нездоровье перемѣнѣ климата, пищѣ или усталости.
Я почти обидѣлся, когда посовѣтовали мнѣ видѣться съ докторомъ посланника, и еще болѣе оскорбило меня, когда докторъ вошелъ въ мою комнату съ однимъ изъ чиновниковъ, предложилъ бросить кровь и употреблять супъ изъ цыплятъ. Мое негодованіе не послужило ни къ чему: черезъ три дня открылась во мнѣ желчная лихорадка; я потерялъ сознаніе и не зналъ, что дѣлали со мною. Вмѣсто того, чтобъ ѣхать въ Синтру, я оставался въ своей посгелѣ; обнаружился бредъ и всѣ лихорадочные припадки.
Бѣдная леди Ормингтонъ! Когда она, прощаясь со мною, совѣтовала мнѣ предохранять себя отъ заразы и желтой лихорадки, и не подозрѣвала, что ея Веніаминъ уносилъ съ собою зародышъ болѣзни не менѣе опасной! Коротко, вмѣсто того, чтобы съ пакетбота, который привезъ вѣсть о моемъ прибытіи, получить обезьяну и цѣпочки изъ Лиссабона, моя матушка могла узнать, что я сплю непробуднымъ сномъ на кладбищѣ Санъ-Херонима.
Во всякомъ случаѣ, не стали бы долго грустить обо мнѣ. Я пролежалъ три недѣли въ безпамятствѣ; не зналъ даже, что я страдалъ, хотя, по слѣдствіямъ, надо думать, что я страдалъ очень сильно; когда миновалась опасность, я былъ слабъ какъ ребенокъ. Съ перваго раза., послѣ того, какъ возвратилось ко мнѣ сознаніе, меня заняла мысль, что захворавши въ чужой сторонѣ, находясь на два пальца отъ смерти, я нашелъ столько заботливости, столько сочувствія, какъ-будто я былъ на родинѣ, подъ кровомъ отцовскаго дома.