Мой современникъ, поэтъ съ необыкновеннымъ воображеніемъ, стихотворенія котораго быть-можетъ служили образцомъ для Байрона, объяснилъ намъ одну психологическую тайну; онъ написалъ чудесное произведеніе своей мечты въ слѣдствіе пріема опіума. Но недавній путешественникъ, лордъ Линдсей, увѣряетъ, будто это произведеніе представляетъ вѣрную картину ливанскихъ горъ; когда путешественникъ отдыхалъ подъ кедрами древняго міра и вздумалъ описать мѣстность, бывшую передъ его глазами, то не могъ сдѣлать ничего лучше, какъ повторить чудные стихи Кольриджа. Не надо ли заключить изъ этого, что вдохновенный поэтъ получилъ буквальное откровеніе природы Востока? "Да, говорилъ Гамлетъ, и на небъ и на землѣ есть что-то болѣе, чѣмъ можетъ мечтать философія". И въ человѣческой душѣ найдется побольше, чѣмъ могъ мечтать Гамлетъ или самъ Шекспиръ. Кто знаетъ, нѣтъ ли въ насъ чувствъ, неопредѣленныхъ психологіею? Не скрываются ли въ душѣ тайны, еще безвѣстныя школьной метафизикѣ, но очень понятныя для людей съ нѣжною организаціею, которые сознаютъ магнетическія вліянія? Вліянія, заставляющія вѣрить въ сообщеніе съ міромъ невидимымъ, если наша бренная и жалкая природа можетъ быть достойною какого-нибудь сообщенія съ сверхъестественными существами.
Что мнѣ обманывать и себя и другихъ, но, клянусь, въ продолженіе болѣзни моя комната превратилась въ жилище привидѣній. Во все время, покуда, по словамъ доктора., я былъ въ бреду, я видѣлъ мѣста, воспоминанія о которыхъ врѣзались въ мою душу, мѣста, которыхъ я не могъ бы придумать съ моими небольшими понятіями о живописи, въ Англіи, я видѣлъ графства самыя прозаическія. Клода, Пуссэна и Сальватора, я считалъ геніальными живописцами. И три недѣли я прожилъ въ странахъ самыхъ живописныхъ, середи кустарниковъ и пальмъ Азіи, въ горахъ покрытыхъ бамбукомъ, въ поляхъ, окруженныхъ кактусами и алоэ. Матеріалисты говорятъ объ обманахъ чувствъ; быть-можетъ, это утонченная воспріимчивость чувствъ! На дни моего существованія, съ самымъ полнымъ сознаніемъ, я не промѣняю ни одной ночи, ни одного часа этого бреда, въ продолженіе котораго какой-то добрый геній, какая-то фея увлекали меня въ чудныя страны.
Не смотря на свою увѣренность въ дѣйствительномъ существованіи воображаемаго міра, я не забылъ, что могъ бы показаться смѣшнымъ, если бы сталъ хвалиться видѣніями. Почувствовавъ себя здоровымъ, я разспрашивалъ о себѣ своего служителя только длятого, чтобы узнать, до какой степени мои восклицанія, въ мнимомъ бреду, могли обнаружить мои тайны, я спрашивалъ вѣрнаго Тима, который не отходилъ отъ меня, и день и ночь просиживалъ въ ногахъ моей постели. Къ счастію, я убѣдился въ совершенной своей скромности; изъ моихъ перерывистыхъ словъ никто ни чего не могъ понять.
Между-тѣмъ, курьеръ изъ Англіи привезъ мнѣ кипу бумагъ; письма съ упреками на розовой бумажкѣ, и письма не такъ привлекательныя на штемпелеванной бумагѣ. Наконецъ, на простой бумагѣ письмо отъ Ганмера и Снача, которые, отъ имени лорда Ормингтона, объявили мнѣ все его неудовольствіе по случаю моего отъѣзда изъ Англіи въ ту самую минуту, какъ вся фамилія приготовлялась къ свадьбѣ моего брата.
Это еще не все. Патентованный домъ Соутгамптонъ-Бильдингса, получивъ отъ его достопочтеннаго сеньорства привиллегію называться по его имени, удостоилъ еще написать мнѣ, что если мое путешествіе въ Португалію имѣло цѣль возобновить мои отношенія съ извѣстною фамиліей, то мнѣ рѣшительно откажутъ въ пансіонѣ, какъ скоро получатъ малѣйшія свѣдѣнія, что я запутался въ какія-нибудь нѣжныя связи.
Старый подъячій открылъ сильный огонь и стрѣлялъ прежде сраженія. Я прожилъ уже больше мѣсяца въ Лиссабонѣ, и нисколько не думалъ разузнавать о тѣхъ лицахъ, съ которыми запрещали мнѣ видѣться и запрещали въ такихъ суровыхъ выраженіяхъ. Что касалось до фамиліи Акунча, я зналъ, что въ Лиссабонѣ много домовъ съ этимъ прозвищемъ, какъ въ Лондонѣ домовъ Смита. Объ Эмиліи также я не могъ разсказывать молодымъ людямъ въ желтыхъ перчаткахъ, которые переписывали депеши, приходившія изъ Англіи.
Лиссабонъ и его окрестности были заселены тогда англійскими купцами. Герметическая блокада Французскихъ портовъ сдѣлала Испанію и Португалію нашимъ единственнымъ убѣжищемъ отъ сыраго климата Великобританіи. Я рѣшился отложить мои поиски, покуда буду въ состояніи ѣхать въ Синтру. Непрестанныя запрещенія въ письмахъ Ганмера и Снача пробудили во мнѣ нетерпѣніе скорѣе вырваться изъ своей комнаты, по-крайней-мѣрѣ недѣли за двѣ до срока, назначеннаго для моей первой прогулки на свѣжемъ воздухѣ.
Какое счастіе выздоровѣть! Сократъ описалъ восторгъ заключенника, вырвавшагося изъ темницы. По переходъ изъ запертаго комнатнаго воздуха на чистое поле, удаленіе отъ этихъ погребальныхъ физіономій, печально спрашивающихъ о вашемъ здоровьѣ, и видъ пташекъ, которыя поютъ и порхаютъ по деревамъ; этотъ переходъ не менѣе восхитителенъ: въ такомъ состояніи предчувствуешь удовольствіе возврата въ садъ эдемскій.
Но я, особенно я, человѣкъ, уѣхавшій въ страну померанцевъ и лимоновъ, осмѣлившійся забыть уваженіе къ отцу и его повѣреннымъ единственно длятого, чтобы хоть еще разъ взглянуть на прелестнѣйшее личико на землѣ,-- не вдвойнѣ ли имѣлъ причины восхищаться близкимъ освобожденіемъ, которое наконецъ настало, и я могъ достигнуть существенной цѣли моего путешествія.
Я не могъ ѣхать въ Синтру въ первый день моей свободы, и даже въ продолженіе всей первой недѣли. Но пройдетъ восемь дней и я буду въ Ричмондѣ Лиссабона. Пройдетъ восемь дней, и я сожму руку Эмиліи въ своей рукѣ.