-- Сейчасъ, сейчасъ, отвѣчалъ тотъ шутливымъ тономъ, какимъ обыкновенно обманываютъ дѣтей и сумасшедшихъ. Но мы такъ долго прогуливались, не лучше ли идти въ комнату и отдохнуть? Этотъ молодой человѣкъ обѣщаетъ посѣтить васъ въ другой разъ.
-- Въ другой разъ! пробормоталъ старикъ, сложивъ руки съ выраженіемъ глубокаго отчаянія: у васъ все въ другой разъ.
Впрочемъ, онъ спокойно взялъ руку своего компаніона, который сдѣлалъ мнѣ знакъ, чтобъ я дождался его въ саду, -- и оба пошли тихонько къ дому. Но вдругъ, какъ-будто пораженный новою мыслію, старикъ остановился, обратился ко мнѣ, все съ тѣмъ же взглядомъ и тѣмъ же тономъ сказалъ:
-- По-крайней-мѣрѣ, прежде чѣмъ онъ уйдетъ, пусть скажетъ, придетъ ли она.-- Потомъ, онъ подошелъ ко мнѣ, дружески положилъ мнѣ руку на плечо и сказалъ на ухо, еще тише прежняго:
-- Я не стану разсказывать этого никому, но откройтетмнѣ истину Вы сказали, что знали Эмилію. Ну, придетъ ли она?
-- Я думалъ найти ее здѣсь, отвѣчалъ я въ сильномъ волненіи, не смѣя отказаться отъ отвѣта; нѣсколько мѣсяцовъ, я видѣлъ ее. Съ удовольствіемъ узналъ я объ ея благополучномъ возвращеніи въ Португаллію; надежда увидѣться снова, главнымъ образомъ заставила меня предпринять путешествіе въ Лиссабонъ.
-- Вы будете моимъ другомъ.... поможете мнѣ отыскать ее, вскричалъ онъ, въ порывѣ страстнаго чувства. Вы знали Эмилію, вы умѣли оцѣнить ее... быть-можетъ, вы любили ее. Но нѣтъ, вы не отецъ ей.... вы не могли любить ея такъ, какъ я любилъ! Вы не могли бы перенесть разлуки съ нею, удалить ее отъ себя, чтобы она могла жить спокойно въ Англіи, въ счастливой Англіи... Вдали отъ ужасовъ войны, вдали отъ развалинъ, которыя грозятъ поглотить Португалію и всѣхъ ея жителей. Знаете ли, какъ обошлись съ моею дочерью въ Англіи? съ моею прекрасною Эмиліею, моею гордостью, моею славою, утѣхою моей старости? Ее преслѣдовали, унижали, убили. Проклятіе на нихъ! Да накажетъ ихъ Богъ адскимъ пламенемъ!.... Но придетъ ли она, прибавилъ онъ, переходя изъ бѣшенства къ прежнему.... Я дрожу.
-- Если вы станете такъ горячиться, господинъ Бэрнетъ, сказалъ его товарищъ повелительнымъ голосомъ, какъ смотритель въ домѣ умалишенныхъ: я не позволю вамъ завтра прогуливаться въ саду. Вы безпокоите этого господина, совершенно чужаго вамъ.
-- Чужаго! нѣтъ, возразилъ бѣдный Бэрнетъ, снова положивъ руку на мое плечо; я хорошо вижу изъ его физіономіи, что онъ не чужой. Онъ жалѣетъ меня, онъ печалится обо мнѣ и объ Эмиліи... Онъ знаетъ, что еще долго не позволятъ возвратиться моей милой дочери. Видите, онъ не смѣетъ отвѣчать на мои распросы объ ней... Вы всѣ дѣлаете такъ... никто, никто не хочетъ сказать мнѣ, придетъ ли она... Но вы сейчасъ произнесли свое имя, продолжалъ онъ, обратившись ко мнѣ, со вниманіемъ.
-- Дэнби, отвѣчалъ я: Сесиль Дэнби.