-- Дэнби! Это имя должно быть знакомо мнѣ. Кажется, я зналъ его, вскричалъ онъ, пожимая плечами; не знаю, какъ все выходитъ у меня изъ памяти. У меня не остается ничего въ душѣ. И моя дочь не хотѣла остаться. Бѣдная Эмилія не хотѣла оставаться у Санъ-Хозе. Меня увѣряютъ, что я увижусь съ нею. Но когда можете ли вы сказать мнѣ, когда? Вы, вы Дэнби! Англичанинъ, не такъ ли? Что вы? придетъ ли она? Ахъ, придетъ ли она?
-- Вамъ лучше уйти отсюда, сказалъ мнѣ смотритель Бэрнета, съ хладнокровіемъ человѣка, привыкшаго къ подобнымъ сценамъ; я найду васъ у воротъ; дайте мнѣ успокоить его немного: его всегда тревожитъ присутствіе постороннихъ.
При этихъ словахъ, старикъ обернулся къ нему съ сердцемъ:
-- Какъ вы смѣете называть постороннимъ того, кто проситъ гостепріимства у Санъ-Хозе именемъ моей дочери? Развѣ вы не знаете, что Эмилія здѣсь хозяйка? вы не знаете, что если она возвратится, первымъ ея дѣломъ будетъ выслать изъ дома скотину, которая осмѣливается тиранить ея бѣднаго престарѣлаго отца? Колотить меня, какъ ребенка! у меня ужъ сѣдые волосы!.... Она любила меня нѣжно, продолжалъ онъ, обратившись вдругъ ко мнѣ; правда, она оставила меня, но она любила меня всей душою. Пойдемте со мною въ домъ: вы увидите тамъ мой портретъ, который написала она. Говорятъ, онъ не конченъ. Ей некогда было кончить его: ее отняли у меня. Но она возвратится и окончитъ. Ахъ, она бы уже должна быть здѣсь съ этого времени (онъ указалъ на цвѣтущія миндальныя дерева) и птички поютъ и солнышко свѣтитъ какъ-будто Эмилія еще здѣсь. Да, солнышко свѣтитъ очень, очень... Его лучи жгутъ мою бѣдную голову..... Печальное время -- эта весна!.... Придетъ ли она, когда и вы явились, чтобы увидѣться съ нею? О, мы еще обманемъ ихъ... Они думаютъ, что ее похоронили, но я знаю, знаю, что она придетъ....
Онъ, такъ сказать, бросилъ свою руку въ мою, и его смотритель попросилъ меня тихонько, чтобы я помогъ ему успокоить старика, проводивъ его въ кинту. Я принялъ это предложеніе.
Мы подошли къ дому, двое слугъ отворили дверь и ввели насъ въ просторный залъ; занавѣсы были опущены, и я сначала ничего не могъ разглядѣть. Я сѣлъ въ кресла. Мнѣ стало тяжело. Если странное предчувствіе, вызванное бредомъ бѣднаго сумасшедшаго, оправдается на самомъ дѣлѣ. Если Эмилія умерла!....
Одинъ вопросъ смотрителю, который стоялъ передъ мною, разсѣялъ бы всѣ мои сомнѣнія, но я не смѣлъ спрашивать. Я не находилъ въ себѣ довольно силъ, чтобы узнать всю тягость своего несчастія. Я ослабѣлъ. Казалось, я чувствовалъ вокругъ это благовоніе ванили, которое любила Эмилія. Какъ старый ея отецъ, я не могъ удержаться отъ безсмысленнаго восклицанія: придетъ ли она? вскричалъ я и потерялъ сознаніе.
Черезъ нѣсколько минутъ я оправился. Когда я открылъ глаза меня обдало холодомъ. Я все сидѣлъ въ тѣхъ же креслахъ; съ одной стороны, старый отецъ Эмиліи уставилъ на меня свои глаза съ какимъ-то любопытствомъ; съ другой, его смотритель держалъ мои руки и слѣдилъ біеніе пульса. Боже мой, не вздумалъ ли онъ и надо мною употребить свои страшные пріемы?
Тогда смотритель обратился съ угрюмымъ видомъ къ несчастному старику:
-- Онъ приходитъ въ себя. Я говорилъ вамъ, что вы измучите его своими странными вопросами. Какъ вы можете надѣяться, чтобы ваши друзья посѣщали васъ, когда вы такъ станете безпокоить ихъ?