Я едва могъ снесть такую обиду, но при всей желчности сарказма, на устахъ прелестной молодой вдовы скользила такая очаровательная улыбка, и для усиленія словъ, она такъ мило разводила своею миніатюрною, бѣленькою ручкою, что я не-хотя далъ ей волю продолжать.
-- А гдѣ цвѣтокъ, который я вамъ дала? спросила она.
Я отвѣчалъ, положивъ руку на сердце.
-- Вдѣньте его, пожалуйста, въ петличку, продолжала леди Генріетта, холодно. Я дала вамъ цвѣтокъ, какъ Наполеонъ жалуетъ орденъ. Если бы крестъ почетнаго-легіона стали носить въ карманѣ, онъ не произвелъ бы ни одного героя.
Вскорѣ по возвращеніи изъ Оксфорда, желаніе выставить полученный изъ ея руки цвѣтокъ на-показъ, польстило бы моему самолюбію, но теперь я былъ уже не новичекъ. Я раскланялся, и только вышелъ на улицу, бросилъ вѣтку геліотропа на мостовую, въ надеждѣ, что леди Генріетта, садясь въ коляску, увидитъ ее.
Молодые люди, которые любятъ впервые, почти такъ же подозрительны, столько же боятся насмѣшекъ, какъ и старики, влюбившіеся въ послѣдній разъ. Я былъ взбѣшонъ. Быть игрушкою кокетки и предметомъ насмѣшекъ полковника Марлея! Цѣлыхъ десять дней, которые отъ скуки показались мнѣ за пятнадцать, я не ходилъ въ Гросвеноръ-Пласъ. Являясь въ Оперѣ и въ другихъ мѣстахъ, гдѣ надѣялся встрѣтить леди Генріетту, я мечталъ получить одинъ изъ тѣхъ красивенькихъ билетовъ, которыми я такъ любовался въ ея салонѣ. Напрасная надежда, безполезная мечта! Наконецъ я потерялъ терпѣніе; общество леди Генріетты Банделеръ сдѣлалось для меня необходимымъ.
-- Давно ли вы возвратились въ городъ, господинъ Дэнби! спросила она тономъ покровительства, когда я вошелъ.
-- Я не выѣзжалъ изъ Лондона, отвѣчалъ я, досадуя, что долженъ былъ говорить во всеуслышаніе.
-- А я такъ полагала. Значитъ вы были больны, не правда ли?
-- Я былъ совершенно здоровъ, миледи; три дня назадъ, видѣлъ въ Оперѣ, что и вы наслаждаетесь полнымъ здоровьемъ.