Ничто такъ не успокоиваетъ, какъ усердная теплая молитва. Филиппъ испыталъ это на самомъ себѣ, потому что послѣ нея ему сдѣлалось какъ то необыкновенно весело. Комнатка, освѣщенная въ эту минуту только блѣднымъ свѣтомъ луны, показалась мальчику въ сто кратъ милѣе прежняго. Вечеръ былъ чрезвычайно теплый, изъ садика вѣяло растительностью, и букетъ въ хрустальномъ бокалѣ издавалъ сладкіе ароматы. Филиппъ подошелъ къ окну; ему не хотѣлось спать, воздухъ былъ такъ заманчивъ, упоителенъ что грѣшно было еще разъ не подышать имъ; сиротка высунулся въ окно, но неосторожнымъ движеніемъ задѣлъ за маленькій столикъ и опрокинулъ хрустальный бокалъ на полъ. Бѣдняжка такъ громко вскрикнулъ отъ испуга, что Катерина услыхала и прибѣжала къ-нему на помощь, думая, что съ нимъ случилось какое нибудь несчастіе. Разсыпанные по полу цвѣты и водяная струя, выбѣгавшая изъ внутренности опрокинутаго, но уцѣлѣвшаго сосуда, обнаружили тотчасъ всю истину, и Катерина, съ свойственною ей добротой, начала успокоивать, совершенно растерявшагося ребенка. "Экая важность! прибавила она, приводя все въ надлежавшій порядокъ, хоть и разбилъ бы!... Вѣдь ненарочно, а нечаянно!... Павелъ Андреевичъ за такую бездѣлицу и слова не молвитъ.... Полно же огорчаться... право не стоитъ плакать... на ночь, куда какъ не хорошо такъ себя разстроивать... ложись-ка лучше спать, мой дружокъ, а завтра встанешь какъ встрепанный, мы сходимъ къ обѣдни, чтобы Отецъ Небесный далъ тебѣ умъ и разумъ, да доброе сердце, а потомъ и начнешь, съ Богомъ свое ученье Ну, ложись же, ложись, а то, пожалуй новая какая бѣда приключится." И старушка ушла, осѣнивъ набожно крестомъ Филиппа, едва еще пришедшаго въ себя отъ смущенія и страха. Не смѣя въ этотъ разъ ослушаться совѣта доброй Катерины, мальчикъ поспѣшилъ запереть окно и съ пріятнымъ волненіемъ опустился на мягкую постель. Но, противъ обыкновенія сонъ долго не спускался на его отяжелѣвшія вѣки: кровь билась быстрѣе во всѣхъ жилахъ и какіе то странные образы носились передъ его полузакрытыми глазами, повторяя въ фантастическомъ безпорядкѣ все, что привелось Филиппу перечувствовать, видѣть и слышать въ этотъ памятный для него день
Странное дѣло! Сирота, спавшій такъ крѣпко и сладко на старомъ, кожанномъ диванѣ Гаврилова, далеко не мягкомъ, съ одной небольшой подушкой подъ головою, не могъ уснуть на этомъ прекрасномъ тюфякѣ, подъ бѣлою какъ снѣгъ простынею. Онъ вертѣлся съ бока на бокъ, ему было жарко и душно, въ ушахъ раздавались какіе-то звуки, иногда знакомые, иногда чужіе... на потолкѣ, на полу, на стѣнахъ прыгали и смѣялись какія-то фигуры, а вѣтви большой березы, скользя по стеклу окна, бросали свою длинную тѣнь въ комнату, и какъ руки волшебника манили мальчика въ садъ Вотъ въ комнатѣ Катерины уныло простонали часы... Полночь.... Филиппъ безсознательно считаетъ удары и всѣ дивныя сказки Гаврилова, любившаго убаюкивать ими своего малютку, начали приходить въ память ребенка. Сознавая грѣхъ такого воспоминанія послѣ молитвы, когда всѣ мысли наши должны быть обращены къ одному Богу, Филиппъ попробовалъ сдѣлать крестное знаменье, но рука упала вдоль кровати... мысли смѣшались... но всему тѣлу разлилась какая-то безжизненность вдругъ, тоненькій голосокъ, очень похожій на серебристый звукъ колокольчика, явственно произнесъ: Филиппъ! Мальчикъ открылъ глаза, сдѣлалъ усиліе, чтобъ привстать, оглядѣлся -- все тихо! только луна еще свѣтлѣе озаряетъ комнату и бѣлый лучь ея обливаетъ свѣтомъ малютку Маргаритку, выпавшую вѣроятно изъ букета во время его паденія. Филиппъ смотритъ на цвѣточекъ: онъ такъ любитъ маргаритки, онѣ вспоминаютъ ему, и дачу, и весну, и Гаврилова.... Въ эту минуту растеніе зашевелилось, его многочисленные лепестки раздвинулись, поднялись, образуя цвѣточную чащу и изъ ея средины вдругъ показалась маленькая, женская фигурка.... она неслась на легкомъ, какъ паръ, облакѣ прямо къ изголовью ребенка, она улыбалась ему привѣтливо и вся одежда этого милаго существа была какъ будто выткана изъ газа и цвѣтовъ....
"Ты спишь, Филиппъ?" произнесъ снова тотъ же серебристый голосокъ, и мальчикъ ужъ не сомнѣвался болѣе, что съ нимъ говоритъ эта прелестная, крошечная волшебница. Но какъ попала она въ его комнату? Откуда она? Кто она? Питомецъ Гаврилова былъ немножко суевѣренъ: простолюдинъ нашъ, какъ ни уменъ, а все-таки охотно вѣритъ въ сверхъестественное, бесѣды же Павла Андреевича не успѣли еще, разумѣется, искоренить то, что привилось десятилѣтнимъ пребываніемъ въ жилищѣ простаго, необразованнаго солдата. Мальчикъ съ нѣкоторымъ-страхомъ, оборотился къ чудному существу, которое граціозно склонилось надъ его изголовьемъ и ласково кивало ему головкой, напѣвая тихонько: "Ты не бойся меня, я зла никому не дѣлаю, а тебя я люблю, потомучто ты любишь моихъ сестеръ." -- "Кто же твои сестры?" осмѣлился спросить Филиппъ, ободренный, и голосомъ, и видомъ малютки. "Мои сестры -- всѣ цвѣты! отвѣчала волшебница, я дочь богини цвѣтовъ, Маргаритка, и съ каждою весною украшаю первая луга и сады; сначала мое появленіе радуетъ человѣка, онъ встрѣчаетъ меня съ восторгомъ, какъ предвѣстницу тепла и ясныхъ дней, мною дорожатъ, меня лелѣютъ; но скоро неблагодарные люди забываютъ бѣдную Маргаритку, и обративъ любовь свою на другихъ сестеръ моихъ, проходятъ мимо меня съ презрѣніемъ и даже, увы! нерѣдко попираютъ ногами ту, которой еще недавно такъ радовались!..." Малютка глубоко вздохнула, а Филиппъ воспользовался этою минутою, чтобъ спросить у нея: "Какъ же вы очутились здѣсь, сударыня?" -- "О! это цѣлая исторія, грустная, нравоучительная исторія, которую я разскажу тебѣ съ удовольствіемъ, чтобъ она послужила для тебя доказательствомъ, какъ опасно слабымъ существамъ надѣяться на собственныя силы и презирать приказанія старшихъ...." -- "Но вы волшебница, вы всемогущи...." -- "Да, ты правъ, я не принадлежу къ ряду обыкновенныхъ существъ, я одарена способностью порхать какъ птичка, чувствовать какъ человѣкъ, жить какъ растеніе, но власть моя чрезвычайно ограниченна, маменька мало обращаетъ на меня вниманія и всѣхъ сестеръ моихъ любитъ гораздо болѣе! Я, подобно бѣдной Замарашкѣ, которую называютъ Сандрильоною въ сказкахъ иностранныхъ, существую между ними незамѣченною, служу имъ тѣмъ, что предвѣщаю людямъ ихъ появленіе.... онѣ гордо красуются надо мною, чванно вытягиваются изъ той же клумбы, для которой я смиренно служу разноцвѣтнымъ ковромъ.... Мнѣ наконецъ надоѣла такая жизнь, я смѣло перелетѣла въ другое мѣсто, надѣясь основать тамъ свое собственное, небольшое царство, и такъ какъ это мѣсто былъ вашъ садъ, гдѣ заботливая рука Катерины бережетъ и лелѣетъ малѣйшій цвѣточекъ, я думала, что мнѣ легко будетъ жить въ совершенной независимости и что здѣсь я буду въ полной чести. Увы! моя самонадѣянность едва не стоила мнѣ жизни!
"Вчера только я разцвѣла во всей своей красѣ, лучь солнца падалъ прямо на меня и я, довольная, счастливая, радовалась несказанно этой мнимой независимости... вокругъ меня сотни цвѣтовъ разливали свой сладкій ароматъ, самая трава, въ которой я возсѣдала казалась мнѣ необыкновенно душиста и свѣжа, пѣсни птичекъ были звучнѣе, дѣятельность насѣкомыхъ, какъ будто увеличилась, и пчела, вездѣ меня избѣгавшая, коснулась моихъ лепестковъ своими бархатными ножками. Тяжесть эта была мнѣ не по силамъ, я внезапно склонилась и крылатое насѣкомое, въ испугѣ, отлетѣло отъ меня съ сердитымъ жужжаніемъ. Я весело выпрямилась и взглянула на солнце... Въ эту минуту крики дѣтей, вбѣжавшихъ въ садъ, прервали мои мечтанія. "Вотъ маргаритка, маргаритка!" кричалъ одинъ изъ шалуновъ, указывая на меня товарищамъ. "Она должна мнѣ принадлежать! возразила дѣвочка, ихъ сопровождавшая, я хочу загадать, буду ли сегодня бранена или нѣтъ?" И она протянула руку къ тому мѣсту, гдѣ я, дрожа отъ страха, старалась скрыться за листочками Львиной, лапы, какъ за ширмочкою. Въ эту минуту я вспомнила и маменьку, и родину; тамъ подъ сѣнью сестеръ моихъ я была не замѣчена, но и жила внѣ опасности; ихъ красота и разнообразіе заставляли забывать меня и никакой садовникъ не пололъ травы, въ которой я таилась, проклиная свою неизвѣстность. Въ царствѣ матери моей мы живемъ свободно, безъискусственно. Здѣсь на землѣ дѣло другое: насъ ростятъ, лелѣютъ на радость людямъ, и попеченія, которыми насъ окружаютъ, увеличиваютъ опасность, потомучто обнаруживаютъ нашу красоту и привлекаютъ къ ней вниманіе чевовѣка. Такъ было и со мною: на родинѣ я не служила бы забавой и прожила бы покойно кратковременный срокъ, опредѣленный мнѣ судьбою; здѣсь же злая дѣвчонка обрадовалась мнѣ какъ находкѣ: она протянула руку, безъ жалости оторвала меня отъ роднаго стебля и начала ощипывать мои бѣдные лепестки, приговаривая: Да, нѣтъ, можетъ быть, навѣрно! О! какъ страдала я, какъ слезно раскаявалась въ своемъ безразсудствѣ... Еще минута и отъ меня остался бы одинъ бездушный остовъ, но, по счастью, голосъ доброй Катерины спасъ меня отъ погибели. "Ахъ! вы негодные! закричала она съ сердцемъ, какъ вы сюда попали? Вѣрно черезъ заборъ перелѣзли, да еще и сестру съ собою притащили! Вонъ, вонъ отсюда! Погодите-ка, я пожалуюсь отцу дастъ... Онъ вамъ себя знать... Будете вы по чужимъ садамъ рыскать, да цвѣты воровать! Ахти, Боже мой! прибавила она всплеснувъ руками, сколько поломали георгинъ, а горошка то, а лупиновъ-то..." И съ ворчаньемъ, все усиливавшимся Катерина принялась собирать цвѣты, брошенные на дорожкѣ убѣжавшими дѣтьми. Истерзанная, слабая, полумертвая я лежала на этой душистой кучѣ и очнулась только въ водѣ, посреди другихъ цвѣтовъ., которые тѣснили и душили меня своею тяжестью, не допуская воздуха проникать до меня, такъ что я жила только живительной влагой, въ которую случайно, окунулся мой стебелекъ. Уронивъ бокалъ, ты освободилъ меня изъ этой темницы и теперь я жду еще отъ тебя послѣдней услуги." -- "Говорите сударыня, я все готовъ сдѣлать! съ увлеченіемъ воскликнулъ Филиппъ, у котораго давно прошелъ весь страхъ, и онъ съ большимъ вниманіемъ слушалъ свою собесѣдницу. Что же вы мнѣ прикажете?" -- "Видишь ли: мнѣ очень хочется опять увидѣться съ матушкой, извиниться передъ нею и навсегда остаться съ сестрами, но я не могу этого сдѣлать: окно твоей комнаты заперто... Филиппъ, добрый мальчикъ! отвори его! дай возможность влетѣть сюда моему крылатому коньку.... Скоро ужъ полночь, время быстро бѣжитъ, а съ разсвѣтомъ я опять превращусь въ цвѣтокъ Филиппъ! неужели ты не сжалишься надо мною, неужели ты не возвратишь мнѣ свободы?" И малютка куколка-цвѣтокъ опустилась на колѣни передъ мальчикомъ, ея крошечныя ручки скрестились натруди, голубые глазки молили о состраданіи. Филиппъ былъ разстроганъ до слезъ: онъ съ восхищеніемъ смотрѣлъ на чудное созданье, смотрѣлъ и не могъ отвести отъ него глазъ своихъ, а Маргаритка продолжала плакать и умолять о помощи. "Сжалься, сжалься надо мною, повторяла она съ рыданіемъ, мнѣ такъ хочется видѣть матушку... еще часъ и будетъ уже поздно, я умру у ногъ твоихъ ничтожнымъ цвѣткомъ... О! прошу тебя, отвори окно!" -- "Изволь, изволь! съ усиліемъ сказалъ Филиппъ, но ты такая миленькая, мнѣ такъ съ тобою весело, что безъ тебя мнѣ будетъ ужасно скучно! Однако, я исполню твою просьбу! Лети и не забывай меня въ своемъ чудномъ царствѣ!" -- Онъ соскочилъ съ постели, рѣшительно взялся за задвижку окна, твердо желая выпустить на волю Маргаритку, но въ эту минуту маленькая волшебница остановила его за руку и своимъ серебристымъ голоскомъ произнесла: "Погоди!" -- Филиппъ взглянулъ съ удивленіемъ на нее. "Ты добръ и сострадателенъ, продолжала малютка, ты готовъ жертвовать своими удовольствіями для блага другихъ,-- это хорошо, и я имѣю возможность вознаградить тебя -- Послушай! Сегодня ночью, въ царствѣ моей матери будетъ происходитъ торжественное празднество, на которомъ должны присутствовать всѣ цвѣты, посланные ею на землю. Этотъ праздникъ бываетъ одинъ разъ въ году, осенью, когда сады ваши лишаются, мало по малу своихъ лучшихъ украшеній: вы, люди, и не подозрѣваете, что всѣ эти цвѣты, для васъ завялые, погибшіе, пожелтѣвшіе, превращаются сегодняшнюю ночь въ пеструю толпу живыхъ существъ, которыя улетаютъ къ своей царицѣ и поочередно разсказываютъ ей свои похожденія на землѣ. Праздникъ этотъ великолѣпенъ, и вся игривость твоего воображенія не можетъ тебѣ его достойно представить...." -- "О! какъ ты счастлива, что все это увидишь!" грустно опустивъ голову, сказалъ Филиппъ. Маргаритка улыбнулась. "Услуга, которую ты мнѣ готовъ оказать, возразила она, такъ велика, что я была бы очень неблагодарна, еслибъ не старалась хоть нѣсколько вознаградить тебя за нее. Я знаю, что всѣ дѣти любятъ сверхъестественное, чудесное, а что можетъ быть удивительнѣе, какъ въ гостяхъ у Флоры, видѣть цвѣты съ человѣческими лицами, слышать ихъ разговоръ, понимать его" -- "Какъ! всѣ твои сестры будутъ говорить на языкѣ и мнѣ понятномъ?..." -- "Разумѣется, точно также какъ говорю я!... И такъ, если хочешь, я могу доставить тебѣ удовольствіе все это видѣть, только рѣшайся скорѣе?... Время дорого, пѣтухъ скоро запоетъ и тогда все пропало... Отвѣчай же, согласенъ ты или нѣтъ?..." -- Филиппъ ужасно оробѣлъ: ему страхъ хотѣлось все это видѣть, но онъ пугался мысли покинуть свою комнату безъ позволенія добраго доктора. Бѣдный мальчикъ былъ въ большомъ затрудненіи и Маргаритка отгадала его опасенія. "Успокойся, дитя! сказала она, милостиво смотря на смущеннаго ребенка, съ разсвѣтомъ ты очутишься опять въ этой постелѣ и завтра встанешь свѣжимъ, бодрымъ и веселымъ, потомучто очень пріятно проведешь нѣсколько часовъ сряду. Рѣшайся же, рѣшайся скорѣе! Мнѣ кажется, ужъ начинаетъ свѣтать..." -- Безсознательно Филиппъ бросился къ окну, болѣе съ желаніемъ спасти милую свою собесѣдницу, чѣмъ съ мыслью сопровождать ее. Свѣжій воздухъ пахнулъ въ комнату и Маргаритка, подскочивъ къ окошку, хлопнула раза три въ ладоши. Послышался легкій шумъ: нѣсколько свѣтящихся мухъ стали кружиться передъ окномъ, а между ними явилась большая стрекоза съ изумрудными крыльями. Она смѣло влетѣла въ комнату, смиренно присѣла на полу и сложивъ крылушки ожидала приказаній своей повелительницы. Маргаритка протянула руку Филиппу... черезъ минуту они оба неслись въ воздушномъ пространствѣ на спинѣ быстрой стрекозы и сопровождаемые свѣтящимися мухами, которыя освѣщали имъ дорогу подъ облаками.
Мальчикъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ и ближе прижимался къ своей спутницѣ, поддерживавшей его въ равновѣсіи на спинѣ крылатаго конька, который принималъ свою несоразмѣрную ношу съ удивительною легкостію. "Ты дрожишь, дитя? тихо шептала Маргаритка, не бойся, мой милый!... Со мною ты въ совершенной безопасности, а чудеса, которыя скоро увидишь, заставятъ тебя тотчасъ забыть твой дѣтскій страхъ!.. Черезъ минуту мы будемъ на мѣстѣ!..." И въ самомъ: дѣлѣ, не прошло и пяти минутъ, какъ наши путешественники, выпорхнувъ изъ окна докторской квартиры, пролетѣли необозримыя пространства въ воздухѣ. Когда Филлипъ замѣтилъ, что стрекоза начала опускаться къ землѣ, чудныя, ароматическія испаренія свидѣтельетвовали издалека о близкомъ окончаніи странствованія. Еще минута -- и они очутились въ очаровательномъ саду, посреди великолѣпныхъ растеній, какъ будто охраняемыхъ двойнымъ рядомъ лавровыхъ и гранатовыхъ деревьевъ. "Вотъ почетный караулъ моей матери!" шепнула Маргаритка на ухо Филиппу, и онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что стоитъ на ногахъ, а стрекозы и мухъ какъ будто не бывало;-- "держись за мое платье, оно сдѣлаетъ тебя невидимкой, такъ что мы безопасно дойдемъ до самаго трона царицы, позади котораго я тебя скрою."
Ничто не могло быть очаровательнѣе того мѣста, гдѣ предсѣдательствовала Флора. Это была осьми-угольная, обширная бесѣдка; стѣны, обитыя густо зеленью разнородныхъ, вьющихся растеній, съ ихъ цвѣтными колокольчиками, алыми ягодами и роскошными кистями, казались прозрачными отъ милліоновъ свѣтящихся мухъ и червячковъ, скрытыхъ въ гибкихъ стебляхъ. Это освѣщеніе бьы по ослѣпительно великолѣпно, и Филиппъ невольно зажмурилъ, въ первую минуту, глаза, но мало-по малу онъ привыкъ къ яркому блеску этого фосфорическаго сіянья. Все, что воображеніе ботаника можетъ представить роскошнаго и прекраснаго,-- наполняло царственную бесѣда ку, въ углубленіи которой, на мягкомъ диванѣ изъ моха и цвѣтовъ, небрежно лежала сама прелестная царица Флора, вѣчно юная, вѣчно улыбающаяся, какъ майское утро. Надъ нею порхали золотыя птички и, придерживая носикомъ цвѣточныя гирлянды, составляли воздушный, слегка колеблющійся сводъ: нѣсколько нимфъ, въ легкихъ одеждахъ, сидѣли у ногъ своей царицы и бросали пучками цвѣтовъ въ двухъ малютокъ, очень похожихъ на радужныхъ мотыльковъ, только съ улыбающимися, пухленькими личиками дѣтей. По обѣимъ сторонамъ дивана росли роскошные кусты розъ и изъ средины ихъ, какъ бы составляя съ ними одно цѣлое, выглядывали два крылатыхъ генія, обвитые розовыми гирляндами и вооруженные широкими листьями банана, которые они тихо качали надъ головою своей повелительницы и навѣвали прохладу на лицо ея. У стѣнъ бесѣдки были устроены пирамидальныя полочки, покрытыя крохотными, фарфоровыми вазочками, съ цвѣточными разсадами, а по угламъ стояли померанцы, жасмины, мирты, достигнувшіе уже полной зрѣлости и превратившіеся въ деревья. Насупротивъ трона возвышалась цвѣточная эстрада, въ видѣ кустарниковъ, устроенныхъ приступами, на которыхъ, въ самыхъ живописныхъ позахъ, стояли и лежали разнородныя растенія, съ человѣческими лицами, но въ одеждахъ ихъ сохранялись всѣ признаки и свойства, данныя имъ отъ природы. Зеленѣющій сводъ бесѣдки терялся въ поднебесьи и сквозь его густую чащу едва, едва виднѣлся лазурный уголокъ, какъ бирюзовая буса, посреди изумрудной копи. Невидимый хоръ пернатыхъ, лѣсныхъ пѣвцовъ наполнялъ воздухъ своими переливами и Флора тихо дремала подъ звуки этого воздушнаго оркестра. Дыханіе сѣвернаго вѣтра заставляло страдать изнѣженную богиню, а грустныя извѣстіе о погибели многихъ изъ дѣтей ея на землѣ, дѣлало ее совсѣмъ больною. Съ легкостію птички подошла Маргаритка къ ложу матери, увлекая за собою очарованнаго Филиппа, сдѣлавшагося невидимкой отъ одного прикосновенія къ ея волшебной одеждѣ; она тихо опустилась передъ нею на колѣни и почтительно коснулась губками ея бѣлой ручки. Флора проснулась: увидѣвъ непокорную дочь у ногъ своихъ, она приподнялась съ своего дивана, съ кроткою улыбкою погрозила ей розовымъ пальчикомъ и, притянувъ малютку къ себѣ на колѣни, спросила съ нѣжностію: "Гдѣ была ты, дочь моя, что сталось съ тобою?" Осчастливленная милостивымъ обращеніемъ доброй матери, Маргаритка чистосердечно разсказала ей свою грустную повѣсть, не утаивъ ни малѣйшей подробности, а напротивъ того, жестоко себя обвиняя. Филиппъ слушалъ, притаясь за кистью винограда, спустившагося очень кстати въ этомъ самомъ мѣстѣ, и хотя Маргаритка сказала ему, что его никто не увидитъ, кромѣ ея, мальчику все-таки казалось страшнымъ стоять лицомъ къ лицу съ владычицей очаровательной бесѣдки. Флора съ участіемъ слушала разсказъ дочери и, пожуривъ ее немножко за своеволіе, приказала ей занять мѣсто, назначенное для нея у ногъ ея, на прелестномъ табуретѣ изъ моха, васильковъ и полеваго мака; кругомъ, въ видѣ цвѣтной опушки, виднѣлась густая гирлянда изъ разноцвѣтныхъ маргаритокъ. Малютка такъ тихо опустилась, на эту цвѣтущую подушку, что тяжестью своего эѳирнаго тѣла, не помяла ни одного цвѣточка, и, увлекая за собою Филиппа, помѣстила его за роскошнымъ пучкомъ золотистой ржи. Такимъ образомъ, наши друзья могли свободно перешептываться подъ звуки мелодическихъ пѣсенъ птичекъ, и Филиппъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобы спросить у своей подруги, что означаютъ различные бюсты, замѣченные имъ въ цвѣточныхъ нишахъ. ".Эти бюсты изображаютъ знаменитыхъ ботаниковъ, возразила шопотомъ Маріаритка, и маменька, признательная за вниманіе, оказанное ими всѣмъ намъ, пожелала украсить ихъ изображеніями то мѣсто, гдѣ всегда присутствуетъ сама: вотъ Турнефортъ, вотъ Жюсье, вотъ Де-Кандоль, а вотъ и Линней, самое дѣтство котораго проявило въ немъ страстнаго ботаника."
Въ эту минуту вдругъ раздался голосъ соловья. Всѣ птицы умолкли, не смѣя мѣшать своихъ голосовъ съ его мелодическими переливами и трелями: онѣ затаили дыханіе, съ уваженіемъ внимая своему учителю; мотыльки перестали перепархивать съ цвѣтка на цвѣтокъ, боясь шелестомъ газовыхъ крылышекъ своихъ прервать чудные звуки, а нимфы прекратили игры съ малютками мотыльками и тихо опустясь на душистую массу разбросанныхъ по полу цвѣтовъ, обратились всѣ въ слухъ... Филиппъ умолкъ: голосъ соловья напоминалъ ему и лѣто, и Гаврилова и безпечные годы перваго дѣтства... Сладкія, горячія слезы лились по его щекамъ, а маленькая Маргаритка, обвивъ ручками шею мальчика, нѣжно и ласково глядѣла въ его овлаженные глаза... Чудно пѣлъ пѣвецъ лѣсовъ; его трели и переливы, какъ алмазы, сыпались изъ драгоцѣннаго горлышка, онъ пѣлъ для себя, а восхищалъ всякаго, онъ пѣлъ хвалу Богу, природѣ, солнцу -- и звуки его, какъ слова, были понятны каждому... Вдругъ паразитъ -- сверчокъ затрещалъ подъ листочкомъ Махровой розы... всѣ вздрогнули, подъ вліяніемъ этихъ непріятныхъ звуковъ, а соловей, въ испугѣ, вспорхнулъ и улетѣлъ!...
Замечтавшаяся Флора очнулась, грозно протянула руку къ дерзкому шалуну, и толпа нимфъ окружила Махровую розу. Преступникъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, старался спрятаться отъ ихъ преслѣдованій, и Филиппъ не могъ воздержаться отъ состраданія, при видѣ усилій беззащитнаго насѣкомаго; ему хотѣлось спасти жизнь бѣдняжки и въ готовъ былъ броситься впередъ, но ручка Маргаритки приковала его на мѣстѣ, между тѣмъ какъ испуганный голосъ ея шепталъ ему на ухо: "Безумецъ! Что ты хочешь дѣлать? Твое безразсудство погубитъ насъ обоихъ!"
А покуда сверчокъ неутомимо укрывался отъ своихъ гонительницъ и все ближе и ближе подскакивалъ къ пучку ржи, въ которомъ прятался нашъ герой. Филиппъ слѣдитъ за нимъ глазами, вотъ онъ затаился за маковымъ листомъ, вотъ опять вышелъ -- два золотистыхъ колоса и три василька накрыли его на минуту, еще мгновеніе -- и спасенье его невозможно, но Филиппъ не дремлетъ, онъ рѣшительно протягиваетъ руку, хватаетъ сверчка, готовясь его спасти и вдругъ изъ подъ пальцевъ его вылетаетъ маленькій геній, съ крыльями бабочки и съ радужнымъ поясомъ, перекинутымъ черезъ плечо: онъ посылаетъ ручкою поцѣлуй своему спасителю и изчезаетъ въ зеленѣющемъ сводѣ Въ слѣдъ за нимъ воздухъ въ бесѣдкѣ дѣлается свѣжѣе, растенія колышатся, оживленные цвѣты тревожно спускаютъ головки, и прижимаются другъ къ другу. Крылатые геніи перестаютъ махать опахалами, Флора тоскливо вздыхаетъ. Филиппъ хочетъ знать причину такой перемѣны, но, взглянувъ на Маргаритку, съ ужасомъ видитъ, что она упала на табуретъ, какъ травка, скошенная косою. Онъ наклоняется къ ней, старается согрѣть дыханьемъ ея охолодѣвшія ручки и наконецъ малютка приходитъ въ себя. "О! шепчетъ она болѣзненно, что ты сдѣлалъ, безразсудный ребенокъ, ты чуть было не погубилъ насъ всѣхъ, возвративъ свободу Скверному вѣтру, затаившемуся въ нашемъ царствѣ подъ видомъ презрѣннаго сверчка; нимфы задушили бы его, а ты, своимъ неумѣстнымъ состраданіемъ, едва не умертвилъ насъ всѣхъ. Но, слава Богу, испуганный минувшею опасностью, нашъ заклятый врагъ спѣшилъ вылетѣть, и только движеніемъ крыльевъ навѣялъ на насъ минутную прохладу. Я по себѣ чувствую, что несчастіе миновалось, силы мои возвращаются, и мнѣ по прежнему дѣлается весело!..."