на лукъ нѣхадіть . . . . . . . . . .!!
траву нѣмять. . . . . . . . . . . . . !!!
і цвѣтовъ всаду нѣрвать . . . !!!
Григорій Васильевичъ, прочитавъ эту просьбу, сравнилъ пошлое содержаніе ея съ поэтическою прелестью луга и отправился-себѣ спокойно на зеленую траву, и растянулся на травке съ деревенскою свободою. Григорій Васильевичъ, значитъ, вовсе не былъ трусомъ по своей натурѣ, даже напротивъ, онъ чувствовавъ въ себѣ склонность и призваніе къ энергической борьбѣ со всякою внѣшнею силою, посягавшею на его человѣческое достоинство. Онъ лежалъ-себѣ на заповѣдномъ лугу, смотрѣлъ на облака, волновавшіяся надъ нимъ фантастическими группами, и старался вспомнить, почему это ему нужно было сходить въ Наболотную? Потому, вспомнилъ онъ послѣ долгаго размышленія -- потому-что здѣсь дозволяется курить сигары!-- Ну, такъ курить, курить скорѣе; наступаетъ вечерѣ, а сегодня нужно бы еще успѣть въ Измайловскій-Полкъ, на Новыя-Мѣста, къ одному человѣку, бывающему дома въ шесть часовъ по полудни. Григоріи Васильевичъ опустилъ руку въ карманъ и досталъ -- зажигательную спичку, а сигары, ни даже пятачка на сигару не оказалось. О пятачкѣ, Григорій Васильевичъ и прежде зналъ, что онъ не могъ оказаться, по той причинѣ, что извѣстные, давно-ожидаемые рубли еще не получены, а о сигарѣ еще не зналъ, и потому сталъ жалѣть, что не подумалъ справиться о ней раньше, на Воскресенскомъ-Мосту, на-примеръ: тогда не зачѣмъ было бы и идти въ деревню Наболотную; но такъ-какъ безполезное путешествіе уже совершено, то онъ восчувствовадъ рѣшимость и желаніе -- считать этотъ непріятный случай золотымъ урокомъ себя на будущее время. Теперь же снова порывшись въ кармане, вытащилъ грошъ и съ удовольствіемъ бросаль его нищему, стоявшему у плетня и думавшему на его счетъ, что вотъ, человѣкъ бѣдный, человѣкъ хорошій и пьяный забрался на чужой лугъ и растянулся на чужомъ лугу, а прійдетъ надзиратель, да и подберетъ -- и съ городовымъ въ часть отправить, а въ части паспортъ спросятъ у сердечнаго, хорошего человѣка... А еслибъ такъ, пойдти къ бѣдному человѣку, да поберечь его маленько, свезти его домой на его же счетъ, а кошелекъ, или бумажникъ, или платокъ шелковый, или что тамъ есть у него -- взять къ себѣ на сбереженіе, то оно бы, можетъ-быть, и того... Такъ-нѣтъ же.... онъ, вишь, такъ-себѣ валяется -- а не то, чтобы пьяный,-- ну, и это ничего, вечеркомъ попозже кто-нибудь да повалится, не этотъ, такъ другой, а все-таки повалится вечеркомъ, когда гулянье кончится, тогда и провести можно бѣднаго человѣка...
Далѣе, конвертъ какой-то попался Григорью Васильевичу, и онъ, еще не смотря, узналъ и вспомнилъ, что это было тятенькино письмо, полученное недѣли двѣ тому назадъ, положенное въ карманъ и съ-тѣхъ-поръ непрочтенное, даже нераспечатанное. Григорій Васильевичъ былъ очень занятъ въ эти двѣ недѣли; теперь же, чувствуя себя не очень-занятымъ, рѣшился прочитать тятенькино письмо и прочиталъ слѣдующее:,
"Любезный сынъ нашъ, Григорій Васильевичъ!
"Письмо твое, въ которомъ ты просишь у насъ денегъ хотя сто рублей, и родительскаго благословенія, мы получили, и увѣдомляемъ тебя, что если такъ, если дѣло пошло на то, что Бога ты не боишься, людей не стыдишься и родителей своихъ не почитаешь, то мы тебѣ, яко ослушнику, гордецу и мятежнику противъ воли твоего отца роднаго, денегъ не посылаемъ, а посылаемъ наше заочное родительское благословеніе во вѣки нерушимое, и поклонъ отъ братьевъ твоихъ меньшихъ, которые уже всѣ переженились и живутъ какъ Богъ велѣлъ; а ты тамъ что живешь и думаешь въ столицѣ? Притомъ же, любезный и распутный сынъ Гриша, считаемъ нужнымъ увѣдомить тебя, что родился ты подъ несчастною планетою и въ несчастный день: въ Брюсовомъ Календарѣ (самъ можешь удостовѣриться), между-прочими несчастными днями значится и 29-й день Февраля, въ касьяновъ день, въ который ты родился и въ который, напротивъ, по предсказанью знаменитаго, двести сорокъ-восемь лѣтъ на свѣтѣ жившаго мудреца, астронома и алхимика Нострадамуса ничего важнаго начинать и предпринимать не должно". А чего "начатіе" можетъ быть важнѣе начатія жизни человѣческой? Еще, можно бы было поправить сколько-нибудь такое великое несчастіе, да я, твой законный отецъ, не случился на ту пору у себя въ домѣ: въ то время я началъ тяжбу съ дѣдомъ твоимъ, а моимъ отцомъ (сія тяжба, за смертью отвѣтчика и за совершеннымъ разореніемъ его наслѣдниковъ, а моихъ родныхъ братьевъ и кровныхъ враговъ, оканчивается нынѣ тѣмъ, что братцы и вороги мои, а тебе вороги и родные дяди, у которыхъ не осталось ни кола, ни двора, будутъ посажены въ тюрьму на двѣ недѣли за дерзкое наплеваніе въ самую личность судьи и твоего крестнаго тятеньки, губернскаго изъ дворянъ регистратора, Прохора Никитича Щебетунова), и по сей причинѣ находился въ отсутствіи въ уѣздный нашъ городъ, а по возвращеніи нашелъ уже тебя родившимся въ несчастный день и нареченнымъ, съ благословенія отца Іохима -- несчастнымъ именемъ Григорія: оно потому несчастное, что дано тебѣ не впередъ, а назадъ, т. е. именины твои, приходящіяся 31-го (тоже по Брюсову Календарю несчастнаго числа), на цѣлый февраль мѣсяцъ отстаютъ отъ дня твоего рожденія, а вотъ, еслибъ они впередъ шли, то значитъ, что и ты по жизненному пути шелъ бы также впередъ, а теперь нечего тебѣ думать и затѣвать что-нибудь: ничего хорошаго для тебя не выйдетъ. Притомъ же человѣкъ ты гордый и съумасшедшій до крайности: съ чего ты взялъ, что самъ себя пробьешь дорогу? Чѣмъ пробьешь? Развѣ перомъ, или умомъ, или грудью пробиваютъ дорогу? Нить, дурню, дорогу пробиваютъ рублемъ и больше ни чѣмъ, какъ рублемъ; у кого, выходить, есть рубли, тотъ идетъ-себѣ смѣло и вольно впередъ, никто ему не загораживаетъ дороги, а всѣ передъ нимъ разступаются, и всѣ кланяются -- рублямъ. Вотъ, еслибъ ты былъ человѣкъ толковый, то постарался бы прежде всего нажить какимъ ни на есть способомъ рублей побольше, въ миру, а тогда уже принялся бы и за свои головоломный затѣи; тогда, впрочемъ, и затѣвать тебѣ ничего не нужно; только перестань нуждаться въ другихъ -- такъ другіе въ тебѣ станутъ нуждаться и безъ твоей заботы, безъ твоего труда, ради рублей твоихъ превознесутъ тебя умнѣйшимъ во всей нашей губерніи человѣкомъ и всякаго уваженія достойнымъ гражданиномъ. А теперь, покамѣстъ, въ нашей губерніи говорятъ про тебя, Гриша, что ты сталъ горькимъ пьяницею и что пьешь ты запоемъ, а если запоемъ не случится, то пьешь просто какъ случится. Вотъ, любезный сынъ, Григорій Васильевичъ! Ты думаешь, что мы ничего не знаемъ, а выходитъ, что мы все знаемъ, даже больше, чѣмъ ты самъ знаешь, потому-что земля слухомъ полнится, а другой слухъ страшно плодливъ и силенъ: скажи о тебѣ ложь въ маковое зернышко, оно тебѣ выроститъ небылицу ростомъ въ гору да крѣпостью въ чемерицу. Отъ такой-то чемерицы и горько человѣку приходится жить на свѣтѣ.
"За тѣмъ, любезный сынъ, остаемся по гробъ любящіе и проклинающіе тебя за распутное поведеніе законные твои родители:
"Василій Наревский, Степанида Наревская."
"P. S. Увѣдомь насъ съ первою почтою откровенно и подробно, какимъ образомъ пьешь ты: запоемъ, или такъ, отъ запоя у мня есть хорошее средство, также и отъ лихорадки -- заговоръ, который надобно читать тебѣ на тощій желудокъ въ счастливый день и часъ (о семъ я составляю теперь особую для тебя таблицу изъ Брюсова Календаря и Курганова Письмовника), а отъ обыкновеннаго пьянства есть весьма-благодѣтельная настойка изъ травъ, собираемыхъ въ иванову-ночь. Употребляющій сію настойку передъ обѣдомъ, съ произношеніемъ нѣкотораго небольшаго, но весьма-сильнаго заговора, получаетъ въ скорости дѣйствительное облегченіе отъ сеи подлой страсти."