Прочитавъ это родительское посланіе, Григорій Васильевичъ почувствовалъ маленькое головокруженіе, которое, впрочемъ, не имѣло особенно-худыхъ для него послѣдствій: только потянулся онъ на гладкой травкѣ, даже какъ-будто внѣшняя сила стальными клещами пыталась вытянуть его въ надлежащую мѣру, дѣлающую человѣка годнымъ въ солдаты и, слѣдовательно, полезнымъ отечеству и человѣчеству. Потомъ, оправившись, онъ подумалъ про-себя кое-что очень-худое на-счетъ человѣческаго жребія и человѣческихъ стремленій; потомъ лицо его исказилось болѣзненною гримасою, и онъ, въ изступленіи, будто отъ встрѣчи съ Бородачовымъ или Щеткинымъ, бросился съ заповѣднаго луга самъ не помня куда; пробѣжавъ множество пустынныхъ дорожекъ парка, преслѣдуемый какими-то страшными ему видѣніями, имѣвшими установленный человѣческій образъ и въ рукахъ -- орудія пытки: счеты, росписки, подписки, записки, векселя, заемныя письма, -- и усталый до изнеможенія, очнулся онъ въ толпѣ народа, любовавшагося рѣдкимъ зрѣлищемъ.
Это зрѣлище приготовилъ публикѣ заботливый сельскій хозяинъ и владѣлецъ деревни Наболотной. На большой полянѣ, окруженной темною каймою деревьевъ, представлялась прежде всякихъ другихъ штукъ, даже прежде восхожденія по канату -- идиллическая сцена, до слезъ тронувшая умиленныхъ зрителей.
На первомъ планъ этой сцены въ легонькой бесѣдкѣ сидѣлъ почтенный и весьма-благодѣтельный сельскій хозяинъ, окруженный многочисленнымъ семействомъ и потомствомъ, блистательною роднею и почетными любителями идиллій.
Всѣ они только-что откушали. Хоръ собственныхъ талантовъ сельскаго хозяина пѣлъ народныя пѣсни, приличныя случаю.
Григорій Васильевичъ почувствовалъ и подумалъ, что -- ничего, и хотя дорогу пробиваютъ рублемъ, а не грудью, онъ, однакожь, попробовалъ пройдти въ этомъ саду безъ рубля "дорогою избитой", и пошелъ -- вмѣшался въ толпу, и оказалось, что дѣйствительно ничего, что можно иногда ходить и обходиться безъ рубля. Зашелъ онъ и въ кандитерскую, полную до избытка разныхъ господъ и госпожъ съ отличнымъ аппетитомъ, прислушался къ жужжанію разговоровъ, понѣжилъ слухъ свой хлопаньемъ пробокъ и уже хотѣлъ выйдти отсюда, когда оказалось, что нельзя выйдти.
-- Здравствуй, Наревскій! Здравствуйте, господинъ Наревскій! Григорій Васильевичъ, что же вы? Здѣсь, здѣсь... милости просимъ...
Григорій Васильевичъ, услышавъ знакомые ему голоса, почувствовалъ нѣкоторое душевное смущеніе, поспѣшилъ оглянуться въ ту сторону, изъ которой неслись эти восклицанія, и -- туть-то оказалось, что никакъ нельзя выйдти, да еще и то оказалось, что лучше было бы вовсе не приходить сюда, о чемъ, конечно, слѣдовало подумать прежде, и еслибъ было подумано, то вышло бы прямое и здравое заключеніе, что вовсе не за чемъ было приходить ни сюда, въ кандитерскую, ни въ садъ, въ которомъ можно проложить себѣ дорогу не рублемъ, а однимъ собственнымъ умомъ, ни въ деревню Наболотную, въ которой позволяется курить сигары.
За столомъ, въ виду Григорія Васильевича, сидѣли особы съ такими заглавіями. Иванъ Леопольдовичъ, счастливый по мѣсту, по отношеніямъ къ нужнымъ лицамъ, по женѣ, по дочери, по желудку, по значенію между петербургскими людьми -- и только несчастливый втайнѣ, въ глубинѣ души несчастливый тѣмъ, что въ одной важной бумаги (удостовѣряющей, впрочемъ, что онъ ко всему отличному способенъ и всякихъ повышеній достоинъ) сказано, да еще хуже того -- между нѣкоторыми людьми совершенно извѣстно, что происходить онъ изъ обыкновеннаго мѣщанскаго званія. Конечно, тутъ по его же собственному убѣжденію есть даже поводъ къ блистательному заключенію, что прямыми, дескать, заслугами, благородствомъ души и вышелъ въ люди -- такъ оно и "заключается" при всѣхъ удобныхъ случаяхъ; по сколько приходится встрѣчать въ жизни иныхъ случаевъ, неудобныхъ и весьма-грустныхъ случаевъ, при которыхъ никакъ нельзя, совершенно неудобно найдти справедливый поводъ къ такому логическому и блистательному заключенію? И вотъ, какая-то немочь втайнѣ гложетъ благородную душу значительнаго человѣка, изъ мѣщанства вышедшаго, и только припадки этой болезни по-временамъ нарушаютъ гармонію его жизни, благополучно текущей отъ повышенія до повышeнiя, жизни исполненной гигіеническаго спокойствія и пріятнаго разнообразія въ обѣдахъ... и она же, тайная немочь, порою вредитъ вожделенному пищеваренію, разстроивая вмѣстительный желудокъ значительнаго человѣка.
Тереза Ивановна -- его супруга, доводящаяся сестрою Минѣ Ивановнѣ Шустеръ, небезъизвѣстной Григорію Васильевичу въ качествѣ его "хозяйки".
Мина Ивановна и хозяйка -- персонально.