Другая Мина Ивановна, племянница предъидущей Мины Ивановны, нѣжно-любимая дочь вполнѣ-счастливой Терезы Ивановны и не совершенно счастливаго Ивана Леопольдовича.
Адамъ Вогуславичъ Пжеходзѣцкій, молодой человѣкъ съ отличными бакенбардами и способностями, идущій по жизненному пути скоро, легко, почти такъ же, какъ Григорій Васильевичѣ ходить по петербургскимъ улицамъ.,
И еще одна прекрасная особа, незнакомая Григорію Васильевичу: то была дама моложе Мины Ивановны-тётеньки, безъ всякаго, впрочемъ, дальнѣйшаго и вовсе-невозможнаго сравненія женщины съ хозяйкою, и живее въ движеніяхъ, поливе, совершеннее Мины Ивановны-племянницы.
Къ каждой изъ этихъ особъ, кромѣ незнакомой дамы, Григорій Васильевичъ состоялъ въ нѣкоторыхъ извѣстныхъ ему отношеніяхъ. Вотъ почему, когда слуха его коснулись знакомые голоса, онъ почувствовалъ, что уйдти отсюда "такъ" никакъ нельзя. Кроме того, онъ чувствовалъ неровное біеніе своего сердца и маленькую, давно-знакомую ему лихорадочку.
-- Позвольте представить вамъ, баронесса, Григорья Васильевича Наревскаго, унтер-кандидата логики и благомыслія... Григорій Васильевичъ мне лучшій другъ... Служитъ Аполлону и музамъ... Григорій Васильевичъ, -- баронесса Ѳедосья Глебовна Штокфишъ, цѣнительница изящнаго и покровительница людей съ дарованіями.
Такимъ-образомъ, господинъ Пжеходзѣцкій вовсе-неожиданно для господина Наревскаго рекомендовалъ его незнакомой даме и ее господину Наревскому. Григорій Васильевичъ догадался, что тутъ не безъ коварнаго умысла со стороны Пжеходзѣцкаго; иначе, съ какой бы онъ стати назвалъ его, Григорья Васильевича, своимъ лучшимъ другомъ, тогда-какъ Богу на небѣ и Управе Благочинія на землѣ извѣстно, что этотъ самый Пжеходзѣцкій есть неумолимейшій кредиторъ своего лучшаго друга, неоплатнаго, бедствующаго должника, людьми и музами оставленнаго Наревскаго?
Григорій Васильевичъ рѣшился не показывать вида, что онъ подозрѣваесъ Пжеходзѣцкаго, а только наблюдать за нимъ и вести себя какъ должно, даже лучше чемъ должно, и началъ тѣмъ, что опрокинулъ стулъ, сконфузился, сѣлъ между Пжеходзѣцкимъ и баронессою, неловко поклонился баронессѣ, сказалъ ей какую-то пошлость и растерялся окончательно.
А Пжеходзѣцкій, между-темъ, наклонившись къ Мине Ивановнѣ-племянницѣ, говорилъ что-то, вѣроятно, все на-счетъ его же, своего лучшаго друга, должно быть очень-пріятное и остроумное, потому-что она то краснѣла, то улыбалась, то смѣялась потихоньку, и баронесса, изредка посматривавшая на нихъ, тоже смѣялась чему-то, да и Григорій Васильевичъ, уже оправившійся отъ первопачальнаго смущенія, смѣялся, глядя на то, что Мина Ивановна на слова съ нимъ промолвить, ни взглянуть на него не можетъ, занятая интереснымъ разговоромъ съ господиномъ Пжеходзѣцкимъ; а было же время... и Григорій Васильевичъ вспомнилъ это время; но къ-чему? Теперь на него не смотрятъ и не думаютъ о немъ. Очевидно, что господинъ Пжеходзѣцкій нарочно познакомилъ его съ баронессою Штокфишъ, чтобъ самому удобнее разговаривать съ Миною Ивановною. По какому же это праву? "Мина Ивановна... позвольте... одно слово, Мина Ивановна!.."
-- Я слушаю, господинъ Наревскій; что, ваши дела совершенно поправились? Пора, господинъ Наревскій, отвѣчала Мина Ивановна, только не та, а другая, -- та говорила съ Пжеходзѣцкимъ.
-- Поправляются, Мина Ивановна, съ каждою минутою поправляются, замѣтилъ Григорій Васильевичъ, и глаза его снова съ выраженіемъ тоскливой мольбы обратились къ Мини Ивановнѣ-племянницѣ... Нѣтъ, она не только не смотритъ на него, даже не хочетъ смотрить, -- Пжеходзѣцкій овладѣлъ всѣмъ ея, вниманіемъ.