Все это какъ-будто не понравилось Григорію Васильевичу и наконецъ взбвсило его до крайности, такъ-что онъ подумалъ даже, что есть всему границы. Потомъ онъ всею силою души своей пожелалъ Пжеходзѣцкому всякаго зла, а себя рублей въ мѣру, для проявленія своего человѣческаго достоинства, безсоѣѣстпо оскорбляемаго всѣми, даже ею, Миною Ивановною-племянницею, чего отъ нея никакъ не ожидалось... Теперь-то и нужны рубли, когда мѣра неправеднаго отверженія человѣка совершилась; теперь-то и насталъ часъ воздаянія и расплаты...
Мина Ивановна-тётенька, Тереза Ивановна-маменька и Иванъ Леонольдовичъ-папенька кушали чай, да прислушивались къ отдаленнымъ звукамъ музыки, заглушаемой говоромъ народа и ѣсспокрывающимъ громомъ бутылочныхъ залповъ.
Господинъ Наревскій сталъ веселъ и говорливъ; правда, знакомая лихорадочка била его, била и какъ-будто кошка гладила его по сердцу бархатными лапками, стальными ноготками; онъ, однакожь, былъ все-таки веселъ, говорилъ баронессѣ глупости смѣшныя и занимательныя. Она слушала его сначала разсѣянно, занятая наблюдепіемъ успѣховъ Пжеходзѣцкаго, потомъ внимательнѣе, заинтересованней его неумолкаемою болтовнею и кстати-разсказанною имъ смѣхотворною исторіею о невѣроятно-безтолковыхъ путешествіяхъ какого-то злосчастнаго должника, по столичному городу Санктпетербургу.
Иванъ Леопольдовичъ и господинъ Пжеходзѣцкій изредка буднишною фразою вмѣшивались въ оживленный разговоръ Григорья Васильевича съ баронессою: но, видно, оба они были очень заняты сегодня чѣмъ-то другимъ, и точно: Пжеходзѣцкій пользовался счастливымъ случаемъ высказаться передъ Миною Ивановною а при этомъ же счастливомъ случаѣ разрисовать грязью и желчью ни въ чемъ невиновнаго и очень-мало подозрѣвающаго Григорья Васильевича; а Иванъ Леопольдовичъ, раздраженный присутствіемъ несметной толпы, чувствовалъ свой роковой припадокъ и начиналъ женироваться и компрометироваться среди множества людей всякаго состоянiя, неразличенныхъ между собою ничѣмъ такимъ особеннымъ, чтобъ человѣку тоже что-нибудь значущему очевидно было, какъ тутъ съ кѣмъ быть при встрѣчѣ: на сколько градусовъ поднять носъ, подъ какимъ угломъ согнуться, передъ кимъ должно держаться съ свойственнымъ своему значенію чувствомъ собственнаго достоинства, а-передъ кимъ съ совершеннѣйшимъ сознаніемъ своего ничтожества. Бѣдный сановитый человѣкъ такъ-страдалъ своимъ припадкомъ, такъ запутался въ лабиринтѣ отношеній; между петербургскими людьми существующихъ, что въ ту минуту, когда въ темномъ небѣ вспыхнула ракета и толпа хлынула на лугъ въ ожиданіи фейерверка, онъ подошелъ къ господину Наревскому и съ совершеннѣйшею граціозностью, съ неукоризненного вѣжливостью подалъ ему руку, чтобъ вести его, въ качествѣ баронессы Штокфишъ, къ мѣсту блистательнаго зрѣлища. Григорій Васильевичъ поспѣшилъ обратить его, достаточно уже опѣшеннаго, къ баронессѣ, а самъ отправился для горестныхъ наблюденій за успѣхомъ злораднаго Пжеходзѣцкаго. Онъ только успѣль услышать отъ баронессы, на прощанье, но не понялъ и не оцѣнилъ растерзаннымъ седцемъ благосклонное выраженіе, что она надѣется видѣть его у себя въ домѣ, въ небольшомъ кругу друзей своихъ.
Но господинъ Пжеходзѣцкій, какъ-будто предчувствуя намѣреніе господина Наревскаго, вдругъ исчезъ у него изъ вида съ Миною Ивановною-племянницею, Миною Ивановною -хозяйкою и Терезою Ивановною-маменькою, и Григорій Васильевичъ, измятый толпою народа, стремившеюся къ фейерверку, и озадаченный явнымъ покушеніемь своего лучшаго друга на присвоеніе драгоцѣннѣйшаго его достояпія -- невиннаго, голубннаго сердца Мины Ивановны-племянницы, отправился наконецъ, послѣ долгаго, тщетнаго поиска, по прямому тракту на мѣсто своего бѣдственнаго жительства, въ Спасскій-Переулокъ.
Какъ ни дологъ былъ путь, ему предстоявшій, однакожь большая часть его пройдена была благополучно, безъ особыхъ приключеній и непріятныхъ встрѣчь, вообще свойственныхъ его путешествіямъ. Отсутствіе встрѣчь объяснялось, впрочемъ, темнотою поздняго вечера; притомъ же сталъ накрапывать мелкій дождикъ, который скоро усилился и ливнемъ полилъ на Григорья Васильевича, а Григорій Васильевичъ былъ все еще далеко отъ Спасскаго-Переулка и не имѣлъ ни зонтика, ни кареты, въ которой бы могъ продолжать свое путешествіе, по-прежнему, благополучно.
Къ довершенію непріятности своего положенія, Григорій Васильевичъ вспомнилъ, что онъ въ тотъ день еще не успѣлъ пообѣдать: почему и надлежало пообѣдать какъ-нибудь, но тутъ же, къ немалому своему утѣшенію, сквозь сумракъ ночи, въ которомъ тускло мерцали уличные фонари, замѣтилъ красный знакомый ему фонарь, съ надписью: "ресторація", потомъ замѣтилъ и свѣтившую яснѣе этого фонаря пространную лысину Савелья, хорошаго своего пріятеля и буфетчика въ этой рестораціи, занимавшагося у открытаго окна чтеніемъ назидательной для ума и сердца, хотя отчасти и безтолковой книги, Всеобщимъ Секретаремъ или Полнѣйшимъ Письмовникомъ называемой.
Григоріи Васильевичъ не усомнился зайдти къ Савелью, чтобы переждать дождь и пообѣдать какъ-нибудь въ долгъ, до будущихъ рублей, и имѣлъ удовольствіе встрѣтить со стороны Савелья безпрекословное удовлетвореніе своему желанію и совершеннѣйшѣе уваженіе къ своему человѣческому достоинству: по особому распоряженію Савелья, для такого почетнаго гостя и обѣдъ былъ приготовленъ особый, отличный. Григорій Васильевичъ съ болышшъ аппетитомъ скушалъ супъ, соусъ, жаркое и поджидалъ какого-то особеннаго пирожнаго, готовившагося на французскій манеръ, когда дверь изъ кухни отворилась, и въ залу, гдѣ помѣщался буфетъ и кушалъ Григорій Васильевичъ, вмѣсто пирожнаго на французскій манеръ явился человѣкъ, слывущій мѣщаниномъ Щеткинымъ.
Шеткинъ занималъ квартиру недалеко отсюда, и потому не стѣснялся, или, какъ говорятъ между людьми не подлаго состоянія, не женировался насчетъ своего костюма: пришелъ онъ сюда въ своемъ домашнемъ неглиже, -- именно въ малоподержанномъ женскомъ капотѣ, который онъ употреблялъ въ подобныхъ случаяхъ вмѣсто фрака, и безъ шляпы, но съ палкою въ рукахъ, и было очень-замѣтно, что не далѣе какъ на прошедшей недѣлѣ онъ брился. За нимъ шелъ трактирный служитель, которому читалъ онъ практическое поученіе.
Григорій Васильевичъ, увидѣвъ Щеткина, поблѣднѣлъ, забылъ о пирожномъ и вспомнилъ о существованіи въ Петербургѣ квартальныхъ надзирателей.