-- Баронессы Штокфишъ?
-- Да, только не въ этомъ, сударь мой, дѣло, а дѣло въ томъ, что этотъ, примѣрно сказать, Василій, Васька, Васютка, вообще бѣсовымъ сыномъ называемый -- парень плюгавый и невзрачный и жалованье ему идетъ отъ самого повара натурою -- шеляками и пиньками, а смотритъ на него и дивуется поваръ и вся дворня баронши, откуда приходитъ къ нему щегольская аммуниція: то жилетка, знаешь, такая, то рубаха красная, то платокъ какой-нибудь, то въ сапогахъ вдругъ учнетъ ходить, животное, въ выростковыхъ; или даже козловыхъ -- откуда? Воровать онъ не воруетъ, никто не поймалъ и не замѣтилъ, на поварское жалованье и лаптей не купишь, не то, что сапоговъ со скрипомъ такимъ, что черезъ улицу слышно, какъ поваренокъ идетъ. Стали за нимъ приглядывать, да присматривать, думали поймать въ чемъ-нибудь -- и поймали-таки, да ничего! Еще ему же честь и слава, плюгавому Васютки! Поймали его на томъ, что угождаетъ онъ барской ключницѣ, пожилой Семеновнѣ, а у пожилой Семеновны, знаешь, всякое добро на рукахъ. Пришелся ей Васютка по сердцу, такъ Васютка у ней просто какъ сыръ въ маслѣ катается! Такъ, вотъ, братъ, какія дела дѣлаютъ люди темные, и дѣлаютъ, какъ видишь, не худо. А будь этотъ Васютка на твоемъ мѣстѣ, онъ сдѣлалъ бы еще лучше. А мы-то съ тобою, ученые, что?
-- Вы правы... я недалекъ въ соображеніяхъ житейскихъ выгодъ, однакожь, опытность, думаю... не теряю надежды... А что, позвольте узнать, что это за барыня такая, баронесса Штокфишъ?
-- Да тебѣ-то на что?
-- Я познакомился сегодня съ одною баронессою Штокфишъ, такъ не та ли?
-- Конечно, та. Во всемъ Петербургѣ только и есть одна извѣстная баронесса Штокфишъ.
-- А чѣмъ она извѣстна?... Сдѣлайте одолженіе, если вамъ самимъ что-нибудь извѣстно, разскажите мнѣ... это меня очень интересуетъ.
-- Изволь. Да только слушай хорошенько и понимай.
Баронесса Штокфишъ.
"Былъ, милостивѣйшій вы мой государь" началъ мѣщанинъ Щеткинъ: "былъ, сударь ты мой, на беломъ свѣтѣ баронъ Штокфишъ, человѣкъ отставной, буйный и до крайности пьющій и мотовитый. Воспитаніе-то, знаешь, пошло ему не впрокъ. Гдѣ-то, говоритъ, былъ онъ лѣтъ десять студентомъ, дрался на дуэли чудесно, учился дурно, а долги трактирщикамъ платилъ и того хуже. Вотъ и выпроводили его однажды съ хорошимъ аттестатомъ на столбовую петербургскую дорогу -- для поправленія здоровья на чистомъ воздухе. Онъ и пошелъ куда глаза глядятъ, да и пришелъ, сударь ты мой, прямо сюда, въ Петербургъ; пришедши въ Петербургъ, онъ нанялъ себѣ уголокъ въ Подъяческой. Привернулся къ хозяйке, а къ своему опекуну послалъ обстоятельное извѣстіе, что, дескать, къ мирнымъ наукамъ и къ партикулярной формѣ не чувствую никакого влеченія, а чувствую влеченіе къ ночнымъ экспедиціямъ въ опочивальни мирныхъ гражданъ и гражданокъ и пр. и пр. Такъ пришлите, стало-быть, любезнѣйшій и двоюродный дяденька, пришлите мни мои бумаги, да денегъ побольше пришлите, да благословите меня -- или какъ тамъ у нихъ это по-нѣмецки -- благословите, дескать, въ военную службу вступить.