"Такъвотъ какъ-съ! Спокойной тебѣ ночи."
V.
Господинъ Наревскій окончательно изрѣзываетъ перо, теряетъ нить своихъ воспоминаній предается размышленіямъ.
Господинъ Наревскій, все еще занятый очинкою пера, окончательно оправился отъ извѣстнаго припадка самозабвенія, которымъ онъ привелъ проницательнаго дворника въ глубокое недоумѣніе. Только никакъ не могъ "дойдти", гдѣ и что именно было причиною припадка. Онъ вспомнилъ все случившееся съ нимъ наканунѣ и возбудившее въ немъ, послѣ давишней встрѣчи съ коварными господами Пжеходзѣцкимъ и Щеткинымъ, сознаніе необходимости идти прямо къ Терезѣ Ивановнѣ, значитъ, и къ Ивану Леопольдовичу и къ Мине Ивановнѣ, а прежде всего -- къ баронессѣ Штокфишъ; на этомъ пунктѣ воспоминанія его остановились; онъ бросилъ изрѣзанное перо и никакъ не могъ уже припомнить съ логическою послѣдовательностью дальнѣйшихъ приключеній своихъ въ-теченіе этого дня, разрѣшившихся такимъ страннымъ и соблазнительнымъ припадкомъ самозабвенія... только самозабвеніе онъ и могъ помнить во всей его ужасающей истинѣ: очевидно было также, что началось оно извѣстнымъ праведнымъ его негодованіемъ, на Пжеходзѣцкаго и Щеткина за неуваженіе къ его человѣческому достоинству и простиралось въ его памяти почти-непроницаемымъ покровомъ надъ всѣмъ случившимся съ нимъ послѣ этой оскорбительной встрѣчи. Смутнымь, несвязнымъ видѣніемъ, кое-какими отрывками, неимѣющими между собою необходимой логической связи, представлялось ему, что будто-бы послѣ неучтиваго обхожденія съ нимъ, давича, изящнаго Пжеходзѣцкаго и франтовитаго Щеткина, восчувствовавъ праведное противу нихъ негодованіе, онъ кинулся, взволнованный и разъяренный, въ Гороховую, оттуда повернулъ-было на Фонтанку, чтобъ сходить къ Бородачову, живущему у Лѣтняго-Сада -- но дошелъ только до Чернышева-Моста и разсудилъ, что Бородачовъ такая же скотина, если еще не хуже, и потому отправился къ Шелыганову, имѣющему пребываніе у Бердова-Завода -- Шелыгановъ былъ по-крайней-мѣрѣ учтивъ въ обращеніи и выслушивалъ своихъ просителей съ свойственною самому идеальному ростовщику внимательностію.-- Шелыгановъ, слѣдовательно, взявъ съ него нѣкоторую бумагу, заемнымъ письмомъ называемую, могъ бы пособить ему выкупить свою душу и свою репутацію изъ рукъ прочихъ безпощадныхъ господъ; но, дойдя будто-бы до Аларчина-Моста, онъ вспомнилъ, что Шелыгановъ, правда, превосходить техъ прочихъ господъ "безпощадныхъ" въ вѣжливости, но еще болѣе превосходить ихъ въ безпощадности... Послѣ этого голова кругомъ пошла у Григорія Васильевича, и онъ какимъ-то образомъ очутился у баронессы Штокфишъ, которая познакомила его съ двумя скучными особами, своимъ братомъ офицеромъ и еще какимъ-то фрачнымъ господиномъ, будто-бы недавно прибывшимъ изъ Воронежа артистомъ. Тутъ онъ будто-бы заговорилъ -- и заговорилъ такое, что баронесса Штокфишъ, и братецъ ея, и даже артистъ, изъ Воронежа прибывшій, покатывались со смѣху... Вспомнивъ вліяніе своего дара слова на убѣжденіе деревяннаго сапожника, какъ и вообще свое нравственное, человѣческое превосходство надъ окружающими его людишками, онъ не усомнился будто-бы, скрѣпя сердце, разрываемое тоскою, потѣшитъ-разсмѣшить скучающую баронессу и ея скучныхъ кавалеровъ -- нѣсколькими кстати -- приведенными анекдотцами... И ушелъ онъ будто-бы также кстати, поторопившись зачѣмъ-то и въ исчерпавъ своего наличнаго остроумія, а обѣщалъ, по настоятельному приглашенію баронессы, бытъ у нея завтра къ обѣду. Отъ баронессы будто-бы пошелъ онъ на Волково-Поле -- тоска смертная мучила его: Мина Ивановна своимъ непонятнымъ обращеніемъ, господинъ Пжеходзѣцкій своимъ нахальстьомъ разрывали его сердце; особливо Мина Ивановна... И вотъ, будто-бы торопится, торопится онъ для рѣшительнаго объясненія, для обнаруженія лжи и коварства души человѣческой: съ Волкова-Поля онъ прямехонько попалъ, будто-бы, въ кабинетъ Терезы Ивановны, гдѣ были также Иванъ Леопольдовичъ, Мина Ивановна и уже встрѣченный имъ сегодня Пжеходзѣцкій; между обоими мужчинами шелъ одушевленный разговоръ о дурномъ направленіи вѣка, о непостоянствъ вкусовъ, убѣжденіи, понятій и стремленіи: одинъ, на-примѣръ, служитъ по такой-то части и вдругъ перейдетъ въ другую часть; другой тоже, на-примѣръ, пойдетъ по хорошей дорогѣ и идетъ хорошо, успышно и надежды подаетъ; вдругъ, смотришь, ни съ того ни съ сего, повернулъ въ другую сторону и плетется-себѣ по колѣни въ грязи какою-то глухою тропинкою, а господинъ Пжеходзѣцкій, желая быть популярнымъ передъ дамами, изложилъ этотъ отвлеченный примѣръ такою болѣе-понятною отвлеченностью, что неудивительно, если люди измѣняются въ-отношеніи къ людямъ а переходятъ изъ одной части въ другую -- съ битой дороги на заглохшую тропинку; а вотъ, есть существа высшаго разряда -- есть особы, называемыя служителями боговъ, и тѣ подвержены той же отличающей вѣкъ нашъ слабости, непостоянству: случается, напримѣръ, что служитель Аполлона, начавшій свое служеніе съ успѣхомъ, вдругъ теряетъ уваженіе къ Аполлону и только числится въ службѣ Аполлона, а состоитъ-то въ дѣйствительной службѣ совсѣмъ по другому вѣдомству, дѣйствительно-то служитъ Бахусу, а на Аполлону... Окончивъ это популярное изложеніе отвлеченности, онъ выразительно взглянулъ на Григорья Васильевича, Григорій Васильевичъ взглянулъ на Мину Ивановну, Мина Ивановна отвернулась отъ наго и вступила въ разговоръ съ господиномъ Пжеходзѣцкимъ, а Иванѣ Леопольдовичъ спросилъ у него, что онъ теперь подѣлываетъ? Онъ же, будто-бы, ничего на отвѣчалъ, видя къ чаму клонилось дѣло, и что господинъ Пжаходзецкій, для успѣха своего коварнаго искательства, нарисовалъ грязью и показываетъ желающимъ какую-то мерзость подъ именемъ точнаго портрета господина Наревскаго...
Но это вовсе не портретъ, это каррикатура какая-то, а если и портретъ, то не съ него, ничему непричастнаго и ни въ чемъ неповиннаго Наревскаго, а съ кого-нибудь другаго, можетъ-быть, впрочемъ, тоже гражданина Наревскаго...
Тутъ опять непроницаемый туманъ сокрылъ отъ него случившееся, даже, можетъ-быть, и ничего не сокрылъ онъ, потому-что ничего больше не случилось, только господинъ Наревскій припомнилъ себя бѣгущимъ въ изступленіи черезъ Сѣнную, для личнаго удостовѣренія, не существуетъ ли въ одномъ извѣстномъ домѣ какой-нибудь другой человѣкѣ и господинъ Наревскій, только не злосчастный, а мерзавецъ какой-нибудь?.. Очевидно, что такое странное предположеніе могло родиться только въ умѣ, сильно потрясенномъ преслѣдованіями, измѣною и безсовѣстностью людишекъ, и еще очевиднѣе, что въ извѣстномъ домѣ оказался всего на все только одинъ господинъ Наревскій, онъ самъ... Слѣдовательно, Пжеходзѣцкій пасквиль на него распространилъ, чтобъ "повредить" ему тамъ... Ну, съ одной стороны, что жь?
А съ другой стороны, какъ тутъ быть? какъ выпутаться изъ этой сѣти обстоятельствъ, злорѣчія, внѣшнихъ посягательствъ и всевозможныхъ отношеній?
Господинъ Наревскій постарался-было "найдтись" въ своемъ положеніи, вывести изъ всего съ нимъ случившагося какое-нибудь утѣшительное для себя заключеніе, и послѣ долгаго размышленія могъ только заключить, что очень-скучная глупость жизнь человѣческая...,
И съ нимъ какъ-будто соглашался извѣстный подержанный черепъ, безмолвно-стоявшій на письменномъ столѣ его. Онъ глядѣлъ на него съ такимъ выраженіемъ убійственной, всякое теплое чувство охлаждающей ироніи, какое не встрѣчается на лицѣ живаго человѣка. Да и какъ ему не трунить надъ жизнію, ему, для котораго она разоблачила уже всѣ свои тайны, все свое ничтожество, всю пустоту свою?..
-- Ты правъ, почтенный черепъ, подумалъ Григорій Васильевичъ:-- ти знаешь жизнь больше меня, и смѣешься надъ нею горьше, ядовитѣе, умнѣе и даже искреннѣе меня.