Между-темъ, человѣкѣ, давшій пѣшеходамъ пріятный поводъ къ многостороннимъ разсужденіямъ, шелъ по Невскому безъ всякаго, по-видимому, сочувствія къ настоящимъ заграничнымъ издѣліямъ, соблазнительно-расположеннымъ въ окнахъ магазиновъ, передъ которыми съ умиленіемъ останавливались прочія обоего пола особы; даже оставался спокоенъ, по-крайней-мере, не выказалъ душевнаго волненія, проходя между двухъ кандитерскихъ у Полицейскаго-Моста, и, по изумительной разсеянности, не обратилъ вниманія на встрѣчавшихся ему господъ, прибывшихъ на Невскій изъ отдаленныхъ пределовъ Коломны съ весьма-невинною цѣлью озадачить свѣтскую и прочую чернь орлинымъ взглядомъ и оригинальностью свосй физіономіи, выражающей нѣчто особое, очень-глубокое и замѣчательное, замѣняющее съ испытаннымъ успѣхомъ отсутствіе гороховаго пальто и палевыхъ перчатокъ. Только проходя мимо моднаго магазина, онъ, по замѣчанію этихъ самыхъ господъ, обладавшихъ, кромѣ орлинаго взгляда, еще духомъ наблюдательности, почувствовалъ расположеніе отдать должную справедливость чепчикамъ и остановился передъ окномъ изъ цѣльнаго богемскаго стекла, драпированнымъ богатою занавѣсью; однако, рѣшившись наконецъ взглянуть хотя на нѣкоторыя изъ чудесъ Невскаго-Проспекта, онъ при этомъ случаѣ вполнѣ обнаружилъ особенность своего взгляда на предметы: этотъ взглядъ былъ обращень не на батистовыя издѣлія по последнему парижскому фасону, сіявшія передъ глазами изумлённыхъ прохожихъ солнечною бѣлизною, а дальше, въ самую глубь магазина, гдѣ мелькали красивыя головки швей, о которыхъ нельзя даже сказать, что онѣ были хороши какъ на подборъ: они дѣйствительно были подобраны съ строгимъ, эстетическимъ вкусомъ модистки, и на нихъ только мимоходомъ посматривали другіе люди, хорошо знающіе скромность и приличіе, долженствующій быть неотъемлемыми качествами всякаго благовоспитаннаго человѣка, особливо на ту пору, когда благовоспитанныя человѣкъ идетъ по солнечной сторонъ Невскаго-Проспекта.
Продолжая свои наблюденія, господа съ орлинымъ взглядомъ заметили, что человѣкъ, остановившійся передъ моднымъ магазиномъ, смотрилъ на обитательницъ его съ такимъ явнымъ сочувстаемъ, какъ-будто онѣ были новѣйшія заграничныя произведенія, только-что полученныя съ послѣднимъ пароходомъ. Далѣе, замѣтили, что некоторыя поникшія къ рукоделью головки вдругъ обратились къ окну, привлеченныя, вѣроятно, магнитическою силою дерзкой мысли человѣка, на нихъ глядѣвшаго; но его уже не было у окна въ это магнетическое мгновѣніѣ: онъ шелъ далѣе по Невскому съ прежнею разсѣянностью, и улыбки, имъ вызванныя, были равнодушно встречены обыкновенною кухаркою, которая возвращалась съ Сѣнной, съ запасомъ провизіи для своего хозяина, маленькаго пишущаго человека и притомъ ростовщика, составляя грешный планъ покупки изъ хозяйскаго грѣшнаго рубля на копеечку цикорія, на три копеечки настоящаго кофейку, да на двѣ съ половиною копеечки сахарку, для тайнаго удовлетворенія своему собственному сластолюбію. Но здѣсь, на Невскомъ, особливо у моднаго магазина, кухарка была невольно отвлечена отъ сурово" кухонной существенности къ сладостнымъ мечтамъ о чепчикѣ, о пелеринкѣ, и къ смутному воспоминанію о томъ давно-исчезнувшемѣ времени, когда она была не старою кухаркою, а молодою красивою белошвѣйкою въ такомъ же богатомъ магазине, когда сама мадамъ брала ее съ собою на елагинское гулянье, когда мадамъ поручала ей развозить въ великолѣпныхъ каретахъ дорогіе наряды петербургскимъ барынямъ, и барыни любовались нарядами, а мужья барынь, очень-хорошіе господа, любовались ею; когда, однимъ летнимъ вечеромъ, сѣла она въ дорожпую карету безъ картонки и счета, и въ той карете повезли ее по Петергофской-Дорогѣ въ хорошенькій барскій домикъ на морскомъ берегу, и стала она сама почти-настоящею барынею, имѣла въ свосмъ распоряженіи двухъ горничныхъ, съ неограниченною властью щипать и прогонять ихъ... а въ Петербургѣ-то привелось ей воротиться не барынею, не въ каретѣ и не тою вовсе дорогою: грѣхъ ли какой попуталъ, или такъ просто сама была глупа-молода, только въ Петербургъ пріѣхала она не въ каретѣ, а въ чухонской таратайкѣ, черезъ шлюшинскую заставу. Сострадательный Чухонецъ привезъ ее прямо на Сѣнную-Площадь: тамъ продалъ онъ свой картофель и отправился въ лабазъ, чтобъ купить ржаной муки, да по дорогъ зашелъ въ "съѣстное заведеніе" и уже не купилъ ржаной муки, а только угостился въ мѣру, и подчаска, своего троюроднаго брата, угостилъ ливонскимъ картофельнымъ напиткомъ, потомъ пришелъ въ счастливое состояніе, легъ въ своей таратайкѣ, по національному чухонскому обычаю, лицомъ къ ея кузову, а тыломъ къ небу, затянулъ унылую пѣсню и поѣхалъ-себя въ свою деревню, -- а она, сердечная, такъ на Сѣнной и осталась, на долгое время осталась, пока не состарилась вовсе: тогда уже въ качествѣ пожилой женщины съ доброю нравственностью, знающей домашнее хозяйство, поступила она на мѣсто къ одному хорошему человѣку и ростовщику, въ-послѣдствіи оказавшемуся тоже мерзавцемъ, всюду искавшему себѣ скромную особу женскаго пола для двухъ различныхъ должностей -- хозяйки и служанки.
Когда человѣкъ, остановившійся-было передъ окномъ моднаго магазипа, отправился далѣе, все объяснилось для господъ, прибывшихъ на Невскій съ особенною цѣлью: они съ праведнымъ негодованіемъ убѣдились, что юноша тихій и скромный, имѣющій замѣчательную физіономію, но неимѣющій гороховаго или синяго пальто, въ наше время вовсе не замѣчается на Невскомъ-Проспектѣ; что, напротивъ, рѣшительное пренебреженіе правилъ скромности и доброй нравственности, подобно этому безсовѣстному человеку и господину, бросается въ глаза и обращаетъ на себя общее вниманіе, и что, наконецъ, все орлиное во взглядъ, все глубоковыразительное въ физіономіи ничего не значитъ передъ рублями, которые даютъ человѣку право останавливаться передъ моднымъ магазиномъ, вызывать улыбку сочувствія и безсовѣстно предоставлять ее проходящей кухаркѣ. Что касается собственно этого самонадѣяннаго человѣка и господина, стало очевидно, что онъ здѣсь, на Невскомъ, не гуляетъ, а только бродитъ и скучаетъ, что онъ способенъ зайдти во всякій магазинъ, а теперь, можетъ-быть, идетъ себя къ Излеру обѣдать, позавтракавъ гдѣ-нибудь тамъ на биржъ даже устрицъ и прочаго, да и обѣдать, пожалуй, не станетъ, еще доктору пожалуется, что аппетитъ у него совсѣмъ пропалъ, а докторъ, мужъ ученый, прославленный чудесами въ исцѣленіи людей, страждущихъ сытостью, пропишетъ ему лекарство -- верховую ѣзду, да ванны на искусственныхъ водахъ, и докторъ-исцѣлитель получить отъ признательнаго паціента щедрое возмездіе за визитъ, -- все, выходить, потому, что человѣкъ, имѣющій несомнѣнные рубли, позавтракавъ плотно у Смурова, не можетъ пообѣдать у Излера.
По-видимому, посторонніе наблюдатели не ошиблись въ своемъ предположеніи о человѣкѣ, замѣченномъ ими у окна моднаго магазина въ смѣломъ и къ далёкимъ заключеніямъ ведущемъ положеніи: удостоивъ заглянуть мимоходомъ еще въ нѣкоторые магазины, онъ вошелъ наконецъ въ ресторанъ Излера, у котораго стояла его соблазнительная коляска.
Тамъ, по случаю лѣтняго времени, были большею частью одни постоянные обыватели кандитерскихъ, встрѣчаемые въ нихъ во всякое время гола, во всякую пору дня.
Былъ человѣкъ весьма-почтенной наружности, похожій отчасти на вѣшалку для символическихъ представителей всевозможныхъ, даже и вовсe-незозможныхъ доблестей. Онъ приходилъ сюда съ незапамятныхъ временъ ежедневно въ три часа по-полудни, собиралъ вокругъ себя, по преимуществу своей почтенной наружности, всѣ газеты и прочитывалъ до полуночи только одну изъ нихъ.
Былъ другой менѣе почтенный, даже можно сказать -- обыкновенный маленькій, безвинно-пострадавшій человѣкъ: тотъ читалъ только оффиціяльныя вѣдомости, и въ вѣдомостяхъ одни производства и увольненія. Его въ-особенности занимали увольненія, и если между ними встрѣчалось такое, которое произошло какъ-будто бы почему-то иному, а вовсе не по разстроенному здоровью увольняемой особы, онъ записывалъ въ своемъ бумажникѣ имя замечательной особы, такимъ особеннымъ образомъ переставшей приносить пользу отечеству, и подчеркивалъ это имя въ вѣдомостяхъ, чтобъ оно не пропало какъ-нибудь для читателя разсѣяннаго. И много такихъ именъ было записано имъ въ своемъ бумажникѣ, и казалось, это занятіе было для него пріятнымъ, дѣльнымъ занятіемъ, даже какъ-будто радовался и счастливъ былъ онъ маленькій, безвинно пострадавшій человѣкъ, когда находилъ что записывать и подчеркивать.
Былъ наконецъ еще человѣкъ внимательный ко всему происходящему въ кандитерской, человѣкъ съ тонкимъ слухомъ и съ однимъ, но очень-зоркимъ глазомъ. Люди осторожные и проницательные считали его, въ нѣкоторомъ смыслѣ, опаснымъ человѣкомъ...
Когда человѣкъ, обратившій на себя вниманіе пѣшеходовъ Невскаго-Проспекта, вошелъ въ кафе, постоянные его обыватели, оставивъ чтеніе газетъ, взглянули на него съ уваженіемъ и проводили его заботливымъ взоромъ до отдаленной комнаты, изъ которой слышались нетерпѣливыя восклицанія. Когда онъ скрылся, господинъ почтенной наружности сказалъ господину съ однимъ глазомъ:
-- Это -- Наревскій!