Жильцы рѣдко встрѣчали Наталью Ивановну, но когда встрѣчали, всѣ они, не исключая мѣщанина Калачова, соперничали одинъ передъ другимъ во внимательности къ ней, по мѣрѣ силъ и умѣнья каждаго, хотя, къ глубокому ихъ сожалѣнію, она казалась вовсе-нечувствительною къ ихъ преданности. Господинъ Сладкопѣвовъ, по собственному сознанію изящнѣйшій изъ всѣхъ жильцовъ Клеопатры Артемьевны, предлагалъ ей какія-то свои услуги, даже говорилъ, что онъ "за счастіе почтетъ" и проч., и вообще расточалъ передъ ней сокровища своей неисчерпаемой любезности. Господинъ Гоноровичъ тоже вызывался служить ей, чѣмъ только можетъ, особливо по своей профессіи изобрѣтателя и коммиссионера. Мѣщанинъ Калачовъ не отваживался ни на какую гласную любезность, потому-что чувствовалъ къ себѣ въ этомъ отношеніи нѣкоторую недовѣрчивость, и вообще, при встрѣчѣ съ нею, находилъ полезнѣйшимъ "соблюдать скромность и приличіе" -- драгоцѣнныя качества, которыми отличаются исключительно порядочные, благовоспитанные молодые люди; рѣшившись принять въ-отношеніи къ Натальѣ Ивановнѣ эту спасительную мѣру, онъ, такъ ужь за одно, изъ безпредѣльнаго уваженія къ ней, сталъ являться къ обѣду не иначе, какъ въ своемъ синемъ фракѣ, съ бронзовыми, вызолоченными пуговицами, а прежде имѣлъ обычай кушать въ халатѣ, не стѣсняясь присутствіемъ постороннихъ особъ. Въ синемъ фракѣ, онъ, по собственному о себѣ замѣчанію и по мнѣнію людей свѣдущихъ и благоразумныхъ, удивительно былъ похожъ на Англичанина вообще и въ-особенности на того Англичанина, котораго встрѣчалъ онъ на биржѣ, краснощекаго и рыжаго. Не смотря, однакожь, на такое лестное сходство своей особы съ какимъ-нибудь англійскимъ милордомъ Георгомъ Марцимерисомъ и Пилемъ, скромный Калачовъ, Александръ Владиміровичъ, чувствовалъ необыкновенное смущеніе и замѣшательство, когда встрѣчался съ Натальею Ивановною, особенно, если имѣлъ счастливый случай поговорить съ нею; въ такомъ счастливомъ случаѣ, онъ прежде всего кланялся Натальѣ Ивановнѣ, т. е. покачивался на свою слабую сторону, на ту самую, на которую когда-то покачнули его житейскія обстоятельства; потомъ опускалъ глаза и высматривалъ, на носкѣ своего сапога, пріятный сюжетъ для разговора; потомъ вдругъ, ругнувъ ребя во глубинѣ души за недостатокъ свѣтскости, начиналъ говорить и говорилъ очень-шибко, умно и серьёзно, пока не убѣждался совершенно, что заврался безвыходно, что выбился съ конфузомъ изъ своего "сюжета". Убѣдившись въ этой непріятности, онъ вдругъ, по своей привычкѣ, умолкалъ и, откачнувшись въ свой уголъ, принимался поить чаемъ Ананія Демьяновича и вымещать на своемъ сосѣдѣ неудачу въ разговорѣ съ сосѣдкою.
Точно такую неудачу испыталъ злосчастный Калачовъ и теперь, въ ту самую минуту, когда въ столовую входилъ Ананій Демьяновичъ. Онъ разсказывалъ Натальѣ Ивановнѣ что-то весьма-интересное о новомъ жильцѣ, котораго, впрочемъ, еще не видалъ. Наталья Ивановна слушала его съ полнымъ вниманіемъ, изрѣдка отрывая глаза отъ своей работы и пугливо смотря на него, когда онъ начиналъ заговариваться. Эта внимательность и повредила ему; быстро мелькнула въ умѣ его скептическая мысль: "а что, если я опять что-нибудь, да не такъ? а?" Только-что умъ его былъ озаренъ этою мыслью, языкъ понесъ уже свою привычную "околесную", заговорилъ шибко и до крайности-хорошо, потомъ посыпалъ неуловимою скороговоркою, мелкою дробью и вдругъ остановился; вельдъ затѣмъ, вся особа Калачова двинулась въ спасительную ретираду, откачнувшись отъ креселъ Натальи Ивановны на своего за все отвѣчающаго сосѣда и пріятеля Ананія Демьяновича.
Ананій Демьяновичъ тоже, подобно мѣщанину Калачову, замѣнилъ свой обычный домашній костюмъ другимъ, болѣе-пристойнымъ и гостинымъ; даже замѣтно было въ немъ благородное усиліе сообщать своей наружности несравненно-больше пріятности, нежели сколько дала ему сама природа, произведшая его, надобно сознаться, съ особенною скупостію.
Оправившись послѣ столкновенія съ особою Калачова, Ананій Демьяновичъ поспѣшилъ сообщить своимъ сосѣдямъ извѣстіе о появленіи въ квартирѣ Клеопатры Артемьевны новаго жильца и о томъ, что новый жилецъ заплатилъ "разомъ" за три мѣсяца. Но сосѣди уже знали, что подлѣ нихъ поселился какой-то весьма неожиданный, странный и хорошій жилецъ, и разсуждали о немъ. Какая-то молва, смутная, безотчетная, неизвѣстно откуда и кѣмъ пущенная, уже предупредила Ананія Демьяновича въ-отношеніи самой сущности принесеннаго имъ извѣстія; отъ него ожидались только поясненія, дополненія, подробности, его личное воззрѣніе на это обстоятельство, его понятіе о новомъ жильцѣ,-- этого, однако, Ананій Демьяновичъ и не могъ сообщить: онъ одинъ изъ всѣхъ жильцовъ Клеопатры Артемьемны не дозволялъ себѣ никакихъ гласныхъ замѣчаній и сужденій на счетъ постороннихъ ему людей. Былъ въ его жизни, даже въ этой самой квартирѣ, одинъ случай, что онъ сильно промахнулся въ своемъ сужденіи о такомъ же жильцѣ, какъ этотъ Корчагинъ. Этотъ промахъ свинцовою тяжестью налегъ на его душу, тревожилъ его робкую совѣсть и никогда не могъ исчезнуть изъ его памяти. Часто, сидя за своимъ самоваромъ, отогрѣтый и самодовольный, онъ вспоминалъ свою ошибку; между-тѣмъ, самоваръ его своею унылою пѣснею какъ-будто пророчилъ ему въ будущемъ страшное возмездіе.
Вотъ, почему онъ боялся высказать свое мнѣніе о Корчагинѣ. "А ну, какъ я опять надѣлаю бѣды съ моимъ сужденіемъ, какъ въ ту пору..?" и онъ умолкалъ съ полнымъ сознаніемъ своего неумѣнья понимать людей.
Кромѣ этого случая, оставшагося на совѣсти Ананія Демьяновича, его опытность, долгая, сорокалѣтняя, добытая существованіемъ въ мрачныхъ сферахъ практической жизни, привела его къ тому умному заключенію, что нѣтъ человѣка такого ничтожнаго и безсильнаго, который бы не могъ сдѣлать ему зла, повредить ему, охаять его вдругъ, неожиданно. Его боязливость и робость, доставшіяся ему вмѣстѣ съ маленькою пенсіею отъ всего тяжкаго прошедшаго, сковывали языкъ его на всякое праздное слово о своемъ ближнемъ, даже на самое невинное злорѣчіе, хотя бы на счетъ происхожденія этого ближняго изъ извѣстной всему свѣту губерніи.
Всѣ, однакожь, настоятельно требовали отъ Ананія Демьяновича немедленныхъ, точныхъ и даже любопытныхъ подробностей о человѣкѣ, сдѣлавшемся ихъ сосѣдомъ.
-- Ананій Демьяновичъ! позвольте на минуточку, Ананій Демьяновичъ! А Ананій Демьяновичъ еще меньше чѣмъ въ минуточку придалъ себѣ почти сверхъ-естественную благовидность, запустилъ правую руку въ волоса -- очень-жидкое и тощее украшеніе своей головы, и такъ-какъ лѣвая рука оставалась незанятою, праздною, и болталась, то онъ употребилъ ее въ дѣло -- на поддержаніе пуговицы у сюртука, которая, впрочемъ, къ чести Апраксина-Двора, вовсе не требовала поддержанія. Въ такомъ пріятно-развязномъ видѣ, дающемъ хорошее понятіе относительно его свѣтскости и любезности, онъ отозвался нѣсколько-взволнованнымъ голосомъ на призывъ Натальи Ивановны.
-- Скажите, Ананій Демьяновичъ, каковъ этотъ новый жилецъ -- какъ вамъ кажется? спросила Наталья Ивановна, не спуская глазъ съ своей работы.
-- Да-съ! комнату рядомъ съ вашею нанялъ, Наталья Ивановна. Странный человѣкъ... онъ показался мнѣ страннымъ человѣкомъ.