-- Очень-пріятно! очень-радъ! раздалось съ обѣихъ сторонъ, и эти слова сопровождались холоднымъ поклономъ съ каждой стороны; только мѣщанинъ Калачовъ, по своему обычаю, сильно и какъ-то странно покачнулся на ту сторону, на которую уже качнули его житейскія обстоятельства, и, подавая Корчагину руку, къ которой тотъ едва прикоснулся, замѣтилъ: "Калачовъ, Александръ Владиміровичъ -- здѣшній житель -- несказанно обяжете..." Послѣдняя фраза какъ-то сама сорвалась съ языка его, и онъ вовсе не зналъ, чѣмъ ее заключить. Смутившись этою неожиданностью, онѣ вдругъ откачнулся отъ Корчагина, указавъ ему стулъ возлѣ себя и произнесъ: "вотъ здѣсь, не угодно ли?"
Ананій Демьяновичъ, держась за спинку двухъ стульевъ, казалось, прочилъ ихъ для кого-то. И точно, какъ только подошла къ столу Наталья Ивановна, онъ улыбнулся ей наилюбезнѣйшимъ образомъ, примолвивъ скороговоркою:-- здѣсь, здѣсь, Наталья Ивановна. Помѣстивъ такимъ-образомъ Наталью Ивановну, подлѣ которой съ одной стороны сидѣла уже Клеопатра Артемьевна, занятая разливаніемъ супа, онъ приготовился-было занять другую сторону; вдругъ стулъ скользнулъ изъ его рукъ, и онъ съ изумленіемъ увидѣлъ, что на этой другой сторонѣ сидитъ уже Корчагинъ, а возлѣ него господинъ Сладкопѣвовъ. Ананій Демьяновичъ по-неволѣ долженъ былъ сѣсть возлѣ своего пріятеля Калачова, на другой сторонѣ стола.
-- Вы, Ананій Демьяновичъ, какъ я замѣчаю, себѣ-на-умѣ! а? Вы человѣкъ маленькій, въ чужія дѣла вмѣшиваться не любите, не правда ли?
Это замѣчаніе высказалъ Ананью Демьяновичу въ полголоса его любезный сосѣдъ, Александръ Владиміровичъ, онъ же и мѣщанинъ Калачовъ. Ананій Демьяновичъ посмотрѣлъ на него съ видомъ недоумѣнія, потомъ вдругъ покраснѣлъ, зашепталъ что-то и углубился внимательнымъ взоромъ въ тарелку.
-- Я замѣчаю, сосѣдушка, продолжалъ Калачовъ тѣмъ же тономъ:-- я замѣчаю, что губа-то у васъ, какъ говорится, не дура, а человѣкъ вы добродѣтельный и въ чужія дѣла не любите вмѣшиваться.
-- Что это вы затѣяли, Александръ Владиміровичъ! Я, право, не понимаю, о чемъ вы мнѣ толкуете. Я, кажется, ничего такого... вѣдь вы, я думаю, знаете меня съ хорошей стороны, Александръ Владиміровичъ! отвѣчалъ Ананій Демьяновичъ, пристально всматриваясь въ свою тарелку съ супомъ.
-- То-то, сосѣдъ! надобно и Бога бояться и людей стыдиться. Понимаете вы меня? Я говорю, продолжалъ Калачовъ, возвышая свой голосъ почти до ужаснаго естественнаго его объема:-- я говорю, что Бога надобно бояться и -- лю-дей-сты-дить-ся! заключилъ онъ протяжнымъ и полнымъ басомъ.-- Ананій Демьяновичъ побагровѣлъ и закашлялся.
-- Я, снова началъ сосѣдъ сосѣду: -- я говорю вамъ деликатными словами, Ананій Демьяновичъ, понимаете ли, я хочу держаться на деликатной ногѣ, и потому всякое мое мягкое, вѣжливое слово вы должны понимать, какъ значитъ оно на дѣлѣ, жостко и горько, а не такъ, какъ я говорю по своей деликатности; вѣдь я все вижу, хоть и держусь деликатности...
Ананій Демьяновичъ уже начиналъ синѣть, когда, къ счастію его, деликатный мѣщанинъ Калачовъ обратилъ вниманіе на Наталью Ивановну, хозяйку, господъ Сладкопѣвова и Гоноровича, между которыми шелъ общій разговоръ какъ-будто о погодѣ и дороговизнѣ припасовъ на Сѣнной-Площади. Этотъ пріятный сюжетъ былъ не чуждъ Калачову, и онъ счелъ долгомъ высказать свое самостоятельное мнѣніе, что онъ не знаетъ, за чѣмъ смотрятъ будочники. Ананій Демьяновичъ тоже почувствовалъ настоятельную надобность укрыться отъ исключительнаго вниманія къ нему Калачова съ общемъ разговорѣ, ни кого лично некасающемся, и замѣтилъ, что Александръ Владиміровичъ справедливо разсуждаетъ, за чѣмъ это смотрятъ будочники.
-- О какихъ будочникахъ вы говорите? спросилъ Корчагинъ, прерывая разговоръ съ Натальею Ивановною и глядя съ насмѣшливой улыбкою въ лицо Ананію Демьяновичу, искаженное гримасою.