-- Однако, не прійдется вамъ праздновать сегодня у человѣка такого тона, какъ Астафій Лукичъ!
Глазки господина Сладкопѣвова заиграли, засверкали, запрыгали по изумленнымъ лицамъ сосѣдей. Взоры всѣхъ обратились къ Корчагину съ вопросительнымъ выраженіемъ.
-- Видите ли, продолжалъ Корчагинъ съ совершеннымъ равнодушіемъ:-- сегодня я посадилъ Астафья Лукича въ тюрьму!
III.
Вечеромъ этого дня, между угловыми жильцами Клеопатры Артемьевны происходилъ дружественный споръ по поводу крайней надобности въ немедленномъ рѣшеніи важнаго для всѣхъ вопроса: хорошій, или нехорошій, а только богатый человѣкъ этотъ купецъ Корчагинъ? Самоваръ Ананія Демьяновича, болѣе извѣстный подъ именемъ барона, пѣлъ веселую пѣсню -- обстоятельство довольно-странное, потому-что онъ имѣлъ въ нѣкоторомъ смыслѣ меланхолическій характеръ и съ этой стороны весьма походилъ на пѣвуна, который, уединившись въ углу корчмы, поетъ о томъ, что
"И сонце ни гріе, и витеръ ни віе" и проч.
Баронъ пѣлъ веселую пѣсню, изрѣдка обдавая паромъ трехъ спорщиковъ, которые сосредоточились вокругъ него, каждый съ своимъ чайничкомъ и собственною чашечкою. Этотъ способъ питья чая не только ограждаетъ Ананія Демьяновича, мѣщанина Калачова и господина Гоноровича отъ взаимныхъ обидъ, но даже ясно доказываетъ, что они были люди благонамѣренные и здравомыслящіе. Впрочемъ, одинъ изъ сосѣдей, мѣщанинъ Калачовъ, кушалъ не настоящій чай, а нѣкоторое аптечное зелье, которое прописалъ ему сосѣдъ Гоноровичъ, какъ средство радикальное во всякихъ недугахъ, особливо въ его недугѣ. Прочіе, господинъ Гоноровичъ и владѣлецъ несравненнаго самовара, Анапій Демьяновичъ, удовлетворялись дѣйствительнымъ чаемъ, только различныхъ качествъ: Ананій Демьяновичъ, будучи знатокомъ и любителемъ чая, заготовлялъ его оптомъ по четверти фунта, а потомъ уже кушалъ-себѣ на здоровье раза четыре въ день и каждый разъ не болѣе, какъ до седьмого пота; господинъ Гоноровичъ и мѣщанинъ Калачовъ продовольствовались, напротивъ, изъ мелочныхъ лавокъ золотничками по три копейки серебромъ и пили, не ограничиваясь числомъ потовъ и чашекъ, а просто до первой тоски, которая убѣждала ихъ совершенно, что процессъ наслажденія кончился, какъ все кончается въ этомъ мірѣ.
Степанида въ третій разъ долила барона свѣжею водою и наполнила его горячими угольями; въ третій разъ затянулъ баронъ свою непонятную пѣсню и развеселилъ сочувствовавшіе ему желудки угловыхъ жильцевъ Клеопатры Артемьевны. Въ эту пору, чайное наслажденіе достигало своего конца: Ананій Демьяновичъ отиралъ съ чела своего шестой потъ, а у прочихъ начинало сильно биться вѣщее сердце: значитъ -- скоро должны были послѣдовать седьмой потъ и первая тоска, а съ ними и сознаніе суетности всѣхъ человѣческихъ наслажденій.
Между-тѣмъ, споръ о Корчагинѣ развивался. Ананій Демьяновичъ утверждалъ, что Корчагинъ долженъ быть хорошій человѣкъ, только отчасти гордецъ и грубіянъ; прочіе отрицали въ немъ всякое достоинство, даже и то, что будто-бы онъ отчасти гордецъ и грубіянъ, въ доказательство чего приводили нѣсколько истинъ изъ мистическихъ книгъ и многіе примѣры тому, какъ случалось имъ считать какого-нибудь новаго жильца хорошимъ человѣкомъ, а онъ, съ своей стороны, оказывался въ-послѣдствіи чуть-чуть не душегубцемъ. При этомъ случаѣ, мѣщанинъ Калачовъ, сильно разогрѣтый чаемъ, изъявилъ отважное намѣреніе познакомиться немедленно съ виновникомъ спора и дойдти до истиннаго о немъ заключенія кратчайшимъ и вѣрнѣйшимъ путемъ -- личнымъ изслѣдованіемъ дѣла на мѣстѣ, то-есть, въ комнатѣ Корчагина. Это намѣреніе заслужило общее одобреніе. Всѣ рѣшили, что Калачовъ никогда еще не отваживался на большую опасность для пользы общей, только боялись, что онъ, когда коснется дѣла, струситъ по своей привычкѣ и скажетъ, что уже раздумалъ.
Калачовъ, дѣйствительно, уже раздумалъ и объявилъ, что въ-самомъ-дѣлѣ, за какимъ чортомъ пойдетъ онъ къ Корчагину, да притомъ же Корчагинъ, можетъ-быть, спитъ въ эту пору, а если, тоже можетъ-быть, и не спитъ, то все-таки занятъ чѣмъ-нибудь. Послѣ этого, онъ замолчалъ и съ полчаса слушалъ изъявленіе праведнаго негодованія своихъ сосѣдей. Вдругъ, къ общему изумленію, когда уже были истощены всѣ укоризны и допеканья, Калачовъ почувствовалъ возвращеніе прежней рѣшимости, поспѣшно одѣлся въ свой парадный фракъ и отправился въ комнату Корчагина.