Корчагинъ въ полулежачемъ положеніи на диванѣ курилъ сигару. Комнату его освѣщали двѣ свѣчи въ серебряныхъ подсвѣчникахъ, стоявшихъ на письменномъ столѣ. Это все, что замѣтилъ и сообразилъ мѣщанинъ Калачовъ, очутившись предъ своимъ непостижимымъ сосѣдомъ, который, повернувъ къ нему голову, смотрѣлъ ему въ лицо своими сѣрыми, сверкающими глазами. Калачовъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, потерялся. Корчагинъ все смотрѣлъ на него молча, какъ-будто съ злобнымъ намѣреніемъ довести его до крайней степени конфуза. Но чрезъ нѣсколько секундъ самаго краснорѣчивѣйшаго молчанія, Калачовъ снова почувствовалъ возвращеніе своей несомнѣнной рѣшимости. Тогда ужь, не опасаясь ничего, онъ смѣло и не безъ сознанія собственнаго достоинства, поклонился Корчагину, то-есть, покачнулся въ лѣвую сторону по направленію къ дивану, на которомъ сидѣлъ Корчагинъ, и, вслѣдъ за этимъ первымъ приступомъ къ дѣлу, произнесъ съ свойственною ему улыбкою: "извините!"
Корчагинъ молчалъ, оставаясь въ прежнемъ положеніи.
-- Я на счетъ одного очень-важнаго дѣла, милостивый государь, продолжалъ Калачовъ, внезапно озаренный и до крайности озадаченный слѣдующею мыслію: А ну, какъ этотъ душегубецъ все будетъ молчать, да молчать, да и не отвѣтитъ мнѣ ни слова -- тогда что? Но, къ совершенному его успокоенію, Корчагинъ, услышавъ о важномъ дѣлѣ, немедленно пошевельнулся на своемъ диванѣ, немножко приподнялся, потомъ показалъ на стулъ, стоявшій насупротивъ его, и произнесъ явственно: покорно прошу!
Калачовъ ожилъ, сѣлъ и, чтобъ не подвергаться опасности со стороны неожиданныхъ мыслей, иногда потрясающихъ его въ-слѣдствіе долгаго обдумыванія и соображенія, рѣшился повести сію же минуту обыкновенный свѣтскій разговоръ, о предметахъ пустозвонныхъ, а къ важному перейдти послѣ, когда уже Корчагинъ будетъ вполнѣ очарованъ его любезностью и свѣтскостью.
-- Я вотъ на счетъ чего, началъ онъ съ улыбкою.-- Очень радъ имѣть сосѣдомъ хорошаго, порядочнаго человѣка, притомъ же одного сословія...
Корчагинъ смотрѣлъ на него пристально. На лицѣ его выражалась холодная внимательность. Казалось, онъ хотѣлъ понять, о чемъ говоритъ его незваный гость. Когда Калачовъ коснулся "одного сословія", онъ произнесъ, нисколько не измѣняя своего положенія:
-- Сословія!..
-- Почти одного, я говорю, сословія; притомъ же, Кузьма Мининъ былъ нижегородскій мѣщанинъ, да и мало ли какихъ было на свѣтѣ мѣщанъ и купцовъ знаменитыхъ...
-- Знаменитыхъ! повторилъ Корчагинъ.
-- Да-съ, а не то, чтобы какой-нибудь нищій. Я ихъ ненавижу -- что они... Вотъ хоть и про здѣшнихъ: коммодъ собственный имѣетъ, когда бы еще настоящій, а то подъ орѣхъ... ну, туалетъ и всякое рококо... Да вѣдь вотъ что: все это вздоръ и пустяки рококо, если самъ человѣкъ животное!