-- Животное! повторилъ Корчагинъ.
-- Именно-такъ. Я вотъ вамъ о себѣ доложу, что имѣю тоже коммодъ и ширмы, да не чванюсь ими; они нужны мнѣ -- коммодъ для поклажи, а ширмы такъ, для благопристойности, вотъ и все; а гордиться тѣмъ, что, вотъ, ширмы тамъ и прочее, не горжусь! Такъ я вамъ доложу, что вы этому человѣку, франтику-то, ни въ чемъ не вѣрьте: все лжетъ. Онъ вамъ станетъ, можетъ-быть, разсказывать на счетъ американскаго посланника -- пустяки! то совсѣмъ другой человѣкъ -- американскій посланикъ; притомъ же франтикъ нашъ немножко не-Русскій...
-- He-Русскій! повторилъ Корчагинъ.
-- Ну-да... Да мнѣ, впрочемъ, надобности никакой до него нѣтъ: пусть-себѣ вретъ и толкуетъ; только жаль посторонняго порядочнаго человѣка: можетъ ввести въ заблужденіе, просто обольстить...
-- Обольстить? повторилъ Корчагинъ.
-- Да... хвастунъ онъ, больше ничего. Набрался кое-чего у Пшеницына, который жилъ здѣсь въ вашей комнатѣ, да ему не въ прокъ; онъ и съ ума-то не сойдетъ.
-- И съ ума не сойдетъ!
-- Да-съ! А вотъ, Ананій Демьяновичъ, тотъ самый -- тотъ сойдетъ съ ума, безпремѣнно! онъ ужь и теперь...
-- И теперь?
-- Въ нѣкоторомъ смыслѣ, а не то, чтобъ совсѣмъ; впрочемъ вы его тоже остерегайтесь... Я ничего худаго о немъ не говорю, но все-таки онъ иногда можетъ повредить вамъ.